Части западную и восточную. Причем Западная Римская с центром в Риме, она как раз стала приходить в упадок, страдать от нашествия варваров. Начал падать экономический, культурный и социальный уровни. Как раз восточной, восточная часть с центром в городе Византий, который стал именоваться Константинополем. Там как раз наоборот, все было на подъеме. И Восток, как это ни странно нам сейчас покажется, начал Запад обгонять. Противоборство Запада и Востока вообще для любой цивилизации, для европейской в особенности, вещь очень значительная. На каком-то этапе Восток был впереди, и знаменитая поговорка de Oriente lux - свет с Востока, говорит о том, что и просвещение, и новые идеи, и новые откровения с Востока приходили. Но так давно уже не есть. Вот мы, кстати, как раз поговорим о возвышении католицизма - западной ветви христианства. И вот возвеличивание католицизма как раз именовало собой полное торжество Запада над Востоком во всех смыслах. Да, раскол политический повлек за собой религиозный. Вот обратите внимание, как обстоит дело в нынешних христианских церквях. Вот есть грузинская монофилитская, есть армянская монофизитская церкви. Какие у них такие доктринальные различия? Ну, никто вам их не скажет. Они ничтожны абсолютно и могли бы быть преодолены при доброй воле в течение одного дня переговоров. А если пить, то и за полдня. И вот смотрите, тысячи лет все это продолжается. Какой вывод мы должны сделать? Дело не в противоречиях как таковых, а в том, что они маскируют. За противоречиями религиозными стоит нежелание народов, например, в данном случае грузинского, армянского, слиться с общей бодрой массой православных народов. Поскольку греческая Византийская империя православная пыталась, естественно, как всякая империя, всех унифицировать, делать одинаковыми. Те, у кого были силы, пытались под религиозными лозунгами, потому что это святое, кто же на это поднимет кощунственную руку, под этими лозунгами спрятать свои, так сказать, национальные сепаратистские настроения. А собственно, религиозные отличия невелики. Если мы проанализируем отличия между католицизмом и православием, тоже тысячи лет и сколько сломано копий, и сколько крови пролилось, и обид, и ужасных слов поносных сказано друг о друге. А какова цена вопроса вот с теологической точки зрения? Ну, это что, как скажем, как христианство и ислам или как христианство и иудаизм. Там противоречия непримиримые. Ну, скажем, иудаизм говорит, что никакой Бог не может быть человеком ни при каких обстоятельствах. Христианство настаивает, что Бог может принять человеческий облик. Здесь никак не примиришь. А православие и католичество, ну, они же в основном одинаковы. Различия, они были очень невелики. Кстати, когда они начались, никто не думал, что так долго продлится - тысячу лет. Думали, ну, пять, шесть, ну, десять, а потом помирятся. Оно видите, как затянулось. Религиозные распри в данном случае — это, конечно, маскировка двух векторов развития. Восток пошел своей дорогой восточной, авторитарной, византийской. И этот путь так в православии продолжается. Он продолжался в Византийской империи, которая существовала, слава богу, почти тысячу лет, даже более тысячи. Продолжается в России как крупнейшей православной стране и во всех остальных мелких православных странах [гудок]: Греция, Молдова и так далее. Это вот такой вот византийский православный путь. А с другой стороны, западный путь, путь католичества, который потом через протестантство преломился еще более так причудливо. Но это иной совершенно путь. И здесь дело не в религиозных отличиях, а дело в том, что две огромные общности людей, две цивилизации выбрали разные векторы. И вот тут сравнение уже более уместно не древесное, поэтическое, как вам нравится, красавицам, дамам, а железнодорожное, которое не такое романтичное, но, может быть, в чем-то поточнее. Знаете, с одной платформы поезда уходят в разных направлениях, да? Можно уехать, ну, скажем, с какой-нибудь платформы "Лось" или там "Северянин". Да. А есть еще замечательная платформа, всегда умилявшая меня - "Красный Балтиец", голубой вагон. Да. Ну, как-то так. В общем, с голубого вагона вы можете уехать на восток куда-нибудь в Екатеринбург, на запад в Варшаву, на север в Архангельск, на юг в Севастополь. Все с одной платформы, но направления разные. В чем отличие двух метафор? В смысле дерева есть некая заданность. Ветка не может не быть частью дерева, иначе она перестанет быть самим собой, самой собой, и она, так сказать, помрет, да? Поэтому тут есть некоторая заданность процесса. Если принять древесную метафору, то надо принять, что путь развития религии, он ну, как бы своим характером явления обусловлен. Не может не быть расколов, не может не быть разности мнений. Это такой же неизбежный естественный процесс, как вот разветвление древесной кроны. Если мы принимаем железнодорожную метафору, тогда получается, что все дробления, ереси, расколы, секты, разночтения - это продукт сознательного выбора человека. Потому что человек сам выбирает, куда ему садиться. Вот он поедет на восток к братьям татарам или, наоборот, на запад к братьям полякам. Он сам решает. То есть от того, какую метафору вы выберете, зависит ваш взгляд на такой сложный момент, процесс. Как различия между с-- между религиозными направлениями. Э-э-э, католический Запад ничем поначалу не отличался от православного Востока. Потом эти, э-э-э, различия сознательно стали увеличиваться, они нарастали и придавался им характер зримый, ощутимый. И теперь любой из вас, при том, что вы можете быть абсолютно не специалистами ни в какой доктрине и не знать всю эту тысячелетнюю историю спора католичества с православием, но вы же отличите монаха католического от православного. Сразу, моментально, да? Католический бритый, да, и в сутане с пробритым тут таким гуменцем, да, вот этой тонзурой. А православный в рясе с длинными такими широченными рукавами, чтобы не работать, не дай Бог. Э-э-э, с бородой нечесаной и с гривой волос. Церковь по абрису вы отличите православную от католической? Сам процесс. Любой человек, для этого надо быть ни архитектором, ни теологом. Богослужение однозначно. Язык главный для православного Востока им стал греческий. Для Запада? Латынь. Латынь, конечно. Латынь, безусловно. А-а-а, и, э-э-э, любой человек, самый невежественный крестьянин, любой прихожанин, он сразу видел это: наш не наш. И в нем срабатывало как в истребителе свой-чужой. Все это шло на подсознательном уровне. Э-э-э, поэтому если вам будут говорить православные или католические люди, католические люди, наоборот, они как раз о этих различиях говорят, что это пустяки, давно пора мириться. Православные говорят: ни в коем случае. Нет, блин, за нами правда, а эти идиоты. Не верьте им. Различия очень велики и при доброй воле были бы пре-преодолены давно. Никто не хотел мириться. На самом деле в примирении не было заинтересовано ни православие, ни католичество. Это означало бы утрату авторитета среди своей традиционной многомиллионной паствы. Этого никто не хотел. Но если бы, например, помирились, а были попытки унии, то есть союза, то как вы думаете, кто кого победил? Католицизм. Да вопросов нет. Именно поэтому православие всегда боится, потому католицизм им очень давно, уже лет пятьсот предлагают: давайте помиримся, да, со своих позиций. Вы что, ребята? Да мы согласны на уступки, понимая, что за ними стоит вся католическая мощь, которую они накопили, благодаря чему поговорим. А православие: нет, нет, не надо. Тоже понятно почему. Потому что становится ясно, чья возьмет. Это не означает, что католицизм в чем-то прав, а православие ошибается. Мне кажется, они все равным образом ошибаются. Но резоны эти, вы должны понимать, это резоны политические, экономические, вовсе не религиозные. Поэтому раскол церкви такое, оно, с одной стороны, трагическое событие, с другой стороны, неизбежное. Это вопрос выбора. При том, что люди разъехались, дан приказ ему на Запад, а ей вообще в другую сторону. Но вот они так, ой, значит, вот они разошлись, как в море кто? Медузы? [неразборчиво] Точно. Вы видели, вы видели. Я видел вас на этом корабле. Да, да. Как в море корабли. Вот таким путем. Это вот необходимое предисловие перед тем, как мы будем говорить, откуда такой католицизм пошел. Само слово, э-э-э, католический, греческое слово, и означает всеобщее. И когда-то так называлась вся церковь. Но в процессе эволюции приобрел католицизм некоторые черты, которые разительно отличают его от восточного православия. И на эти черты наложились, во-первых, собственно католические элементы учения, и мы о них поговорим. Сейчас картинки Юлечку попросим, только сильно попросим, и Юлечка нам покажет картинки. А кроме того, на католицизм громадным образом повлияли вообще некие черты западноевропейского образа жизни, в том числе и совершенно светские, например, рыцарские турниры или, например, э-э-э, трубадуры и их творчество с их культом прекрасной дамы и великолепной любовной поэзии. Это же вещи совсем не религиозные. Более того, церковь проклинала и турниры, а уж трубадуров, некоторых и сожгли даже. А нефиг петь про баб. Ну а что? Есть одна, про которую да, а про остальных не надо. Вот мы знаем, как зовут ту женщину, про которую следует петь, правильно? Как ее зовут? [неразборчиво] У-у-у. А про Ксюшу нет. За это могут, да. А- Ксения вообще считается греческим именем. Ксения - чужая, да, по-гречески. А еще Нет, это вас обманули. Не умеет, не умеет по-русски говорить. Нет, Ксюшечка, Ксения - это чужая. Да, да. И Оксана, кстати, это же то же самое, но это им чужая - врагам, а для нас-то вы родная, вы что? Это вы для врагов чужая. Зачем вам с врагами мириться, Ксюша? Нет. Правильно? Ну вот видите, важно просто определить, кто свой, кто чужой. Посмотрите на меня, Ксюша. Ксюша. А-а-а! Вот Я не знаю, кому петь, не знаю. Кому что? Петь серенады. А-а-а, а как вы думаете? Ну Ну мужчины кому пели? Ну мужчинам, естественно. Да, как оно веками ведется, кому мужчины поют серенады. Находят начальника и ну петь ему серенады. Да, так оно, собственно, и родилась любовная поэзия. Да, воспевали его неслыханное совершенство. Там тройной живот, подбородок, да? Ну, в общем, прочее все, что-- которое делает его столь неповторимым. Картинки.Нужно какое-то время, подождите. Какое-то время? Ладно. Ну, две-три минутки. Сейчас нам-- хорошо, это легко. Сейчас мы вам покажем, вот на первых трех картинках будет совершенно изумительный персонаж. Ну, если вы его не угадаете, то я не знаю. Что нам будет? Ой, плохо, Инна Ильинична. Даже боюсь и думать о том, что будет. Надо угадать. Но я не сомневаюсь, что вы угадаете всех трех. И для того, чтобы понять, что есть католицизм, этого парня надо опознать и понять, чем он был для наших католических братьев. Видно? Непонятно. Кто это? А вот не видно, не видно. Макс. Макс. Так, Зою можно вычеркнуть из списка на премию. Кто-то с косой. [смеется] Смерть! Ну, это даже хуже, чем смерть. Хорошо, второй рисунок. Дьявол. Прям шестое чувство. А кто про дьявола сказал? Я. А, есть, есть женщины в русских селеньях. Теперь вы тоже будете говорить про него. Иван Сусанин, нет? Васян же. Да вы же назвали. Ну. Опять, это он же, да? Он же, конечно. Но в другом обличье теперь. Ну конечно, в другом. Вы же думаете, у него одно же- Он с волосом красавец. Правда, я знал, что это вам понравится. Это Доре тот самый, узнаете уже стиль, да? Доре, великий гравер, художник французский, иллюстратор Библии. Вот это как раз падший ангел, любимец ваш, да? Видите, крылья у него. И, судя по всему, он недоумевает, куда он попал и сколько нужно было выпить, чтобы здесь оказаться. Да, он был низвергнут с небес. Отдельная история, которую в добрый час в Новом году, если придется встретиться, во что я верю всей душой, я вам отдельно расскажу потрясающую историю про разные версии падших ангелов и про то, действительно ли дьявол является падшим ангелом. А за что он упал? За что он упал? Мог спросить армянский беженец, а не ведущий сотрудник крупного финансового учреждения. А я ему с первым курсом- За что он упал? Если бы за что она упала, я понимаю, да, за его красивые глаза, да, она упала, да. А его упали, скажем так, да. А за что его упали? Его упали, Иннуля, за гордыню, за гордыню. Среди семи смертных грехов гордыня идет на первом месте. А уж уныние. Нет, моя дорогая, гордыня. Да, ну девушкам как бы гордыня свойственна редко, а уныние, да, увы, когда он не звонит часа два, то, конечно, девушка впадает, но в гордыню редко. Дьявол как образ вырос в христианстве до фантастических высот, нечеловеческих. Никто не ожидал, я думаю, при формировании христианства первоначального, что дьявол займет такое место. Вообще же, вы помните, да, мы-- рисунки Дали вы помните, да, картины? Вот эта великолепная совершенно его трактовка. Когда Иисус проповедовал и Павел говорил: ну какой там дьявол? Они это выстраивали как религию любви, любви, бескорыстного служения. Нет больше той любви, чем душу положить за други своя. И там вовсе не было места страху. Там был момент сознательного выбора самопожертвования, любви. А вышло как? А вышло, что дьявол стал гораздо важнее всего остального. И страх перед дьяволом, страх перед адом, перед муками, наказанием, чертями с раскаленной кочергой, он стал гораздо важнее тех заповедей любви, которые первоначально христианство проповедовало. Надо вам сказать, что католицизм раскрутил дьявола по полной программе. Конечно, и в православии дьявол играл огромную роль, но все-таки меньше. То есть католицизм с самого начала сделал ставку на страх. То есть люди не столько должны любить ближнего, сколько они должны бояться ада и дьявола. То есть полная перемена вектора произошла в религии. Религия выстраивалась поначалу как возлюби добро, сознательно выбери путь служения. А стало - бойся греха, не дай Бог ты оступишься. Согласитесь, это совершенно разные вещи. И вот ощущение своей вины, постоянной греховности, такой грязи духовной, нечистоты, скверны стало страшным образом педалироваться вообще в христианстве и в католицизме в особенности. Идея первородного греха, идея о том, что ты грешен уже потому, что родился, в грехе ты был зачат матерью и отцом твоим, а по- это по определению грех. В грехе ты был рожден, так ты дерьмом проживешь всю свою жизнь. Вот это в проповедях средневековых проповедников один из любимейших моментов. Проповеди, надо вам сказать, а проповедники владели словом, собирали, во-первых, огромные толпы не только в церквях, но и, например, на площадях рыночных. Представляете, вот сейчас человек бы вышел, ну, скажем, на ярмарку где-нибудь там, на оптовую, залез бы на бочки и стал говорить: покайтесь, приблизилось царство. Кто бы его? Народ бросал торговлю и слушал, плакали. Выкидыши случались у женщин, некоторые, там, особо чувствительные отдавали целые кошельки с деньгами. Страшное дело. Вот такие эффекты проповедь производила. Раз так, значит, он понимал, на какой струне играет, да, проповедник. Но эта струна была. Сейчас она, мне кажется, полностью атрофировалась. То есть формировалось чувство вины. И чувство стыда. Вот вина и стыд стали этически главными категориями. Не радость от служения Богу, не ощущение, э, сопричастности. Вот я с сестрами и братьями и с радостью служу им, и в этом самая награда. Мне не надо другой. Так было у первых христиан. А совсем другие чувства: страх и вина. Это очень важно для европейского сознания. Ощущение постоянной своей греховности. Отсюда институт исповеди. Надо обязательно священнику рассказать. Ну, люди знали, что рассказывают. Да, грешна, батюшка. Хотя какие там грехи в основном? Нет, были такие люди, которым было в чем исповедоваться. Они как раз молчали. А какие-нибудь простые совершенно прихожане, они искренне вот это вот рассказывали о всех своих нехитрых проступках. То есть человек жил в сознании, что он постоянно грешен. Кто Богу не грешен царю не виноват - классическая поговорка для осознания вот такого вот мировоззрения. Его сознательно формировали. То есть для управления крестьянами, массой вот этих вот сервов, рабов, это челядью, холопами, да, это очень удобно. Но, конечно, это, по большому счету, путь в никуда. Но для католицизма дьявол исключительно важная фигура. О чем думал монах? Монах скрывался от мира, уходил от всех соблазнов, чтобы не видеть этих ужасных женщин с их лодыжками, грудью, там, шеей, ключицами, вот, и ушами, то есть всеми этими орудиями соблазна, чтобы не бороться больше за лишнюю копейку, чтобы не участвовать в этой постоянной, этой, крысиной пробежке, да, которая и составляет нашу жизнь. Вот он уходит под монастырские своды. И что, обретает он там покой? Ничего подобного. Кто начинает его терзать? Обязательно дьявол. Дьявол - это просто был любимейший гость католического монаха. Как только гасят свечи, отбой, всякий добрый монах понимает, что дьявол уже у него в келье. И литература вот такого рода, исповеди монахов, их рассказы, их такие горячечные, ну я же не знаю, бредни не бредни, э, горячечные рассказы о своих якобы бывших приключениях, об их искушениях, куда там их дьявол носил. Отсюда только один шаг до тех эпидемий, которые захватывали целые деревни в Западной Европе, когда бабы ни с того ни с сего начинают говорить: "Да, дьявол прилетал, брать, э, брал меня там на крыло и вез на шабаш. Он насиловал меня своим страшным чешуйчатым. Я вместе там с страшными демонами плясала. Мы разрывали каких-то там младенцев, жрали их плоть". Откуда вся эта бредятина? То есть явный самооговор. Здоровы ли были все эти женщины? А монахи эти, которые говорили, что дьявол пришел и меня соблазнил, и я летал с ним в какие-то дальние страны. Это откуда такое? Вот это напряженное постоянное ожидание того, что дьявол тут, он рядом, он постоянно за левым плечом. Вот ты на шажок ошибся, на копеечку что-то не так сделал, он тут же тебя хватает. Вот это ощущение для средневекового христианина и мирянина, и священника с монахом было исключительно важным. Вот если мы хотим понять, каково было мироощущение этих людей, то вы знайте: дьявол присутствовал в их жизни, ну, как у нас телевизор. То есть мы, мы же не можем себе представить, что телевизор вдруг исчез, да? Ну, то есть мы можем его вырубить у себя дома или выбросить нахрен. Но же телевидение как феномен не исчезнет от этого, правда? Уже все равно все только об этом и говорят. Все равно же все смотрят, да? Ну, вот сейчас таким явлением является интернет. Он не обязательно враждебный, это правда. Там даже телевизор, хоть это дебилизатор полный, но его все равно, он как бы изначально он нейтрален. А дьявол, он враждебный, он везде. Он каждый день с тобой, ты никуда от него не уйдешь. Вот это вот ощущение очень важно для христианского мировосприятия. Католического или в целом? Вообще для христианства в целом. Да, поэтому вот, э, вас не удивлял такой факт? Психоанализ основали евреи, и до сих пор девяносто процентов психологов, психотерапевтов, психиатров - это евреи во всех странах мира. А пациенты в основном как раз, ну, раньше были христиане, а сейчас просто люди, ну, скажем так, христианских этносов: католики, протестанты, православные. Все не наоборот. А вот среди хирургов нет такого ужасающего соотношения. То есть там и немцы, и русские, и французы все одинаково преуспевают. Нельзя сказать, что евреи более способны к медицине. Но что касается психологии и психиатрии, просто чудовищная цифра. Отчего так? Да, это совершенно четкое имеет объяснение религиозное. В еврейской среде такой раздвоенности сознания, как в христианской, просто не могло возникнуть. Не было дьявола. Ну, он был где-то там на периферии, и, в общем-то, посмеивались над ним. Для христианской души дьявол был главное действующее лицо в мире. И ощущение своей скверны, греховности и гадости, того, что я не соответствую высокому образцу, я не таков, не такова, каким должен или должна быть, это настойчиво культивировалось. Вот это привело к раздвоенности. Потом психоанализ вот эти две раздвоенные половинки сводил вместе определенными способами, каббалистическими вполне, потому что Фрейд это все взял из каббалы, но это уже другой вопрос, это уже другой вопрос. А для нас сейчас интересна такая вот констатация чисто европейского феномена. Когда, вот как евреи жили среди христиан, но не разделяли их убеждений. И вот этой раздвоенности, да, ощущения своей постоянной греховности у них не возникало. Они с удовольствием брались это лечить и, в общем-то, с успехом. А для христиан это исключительно важно. Какой самый почитаемый на Западе русский писатель? Достоевский. Ну конечно, что же вы еще думаете? Ирина, главное, еще подумала лишние двадцать секунд. То есть приз она получает, но со штрафом. О чем тут думать? Конечно, Достоевский. Чудовищные тиражи, масса всяких штудий, конгрессов, диссертаций. Вот это классическое западное мировоззрение. Человек ужасен, человек плох, человек греховен, и вся его жизнь - это напряженное, настойчивое самокопание, Достоевским гениально описанное. Да? Теперь спросите евреев как читающий народ. Вот им нравится Достоевский? Почти никому. Это не их, так сказать, литература. А вот, скажем, Горький и Толстой, которые писали с позиции о том, что человек вовсе не плох, а в общем даже и очень бывает ничего. Эти как раз вполне популярны. Вот, эээ, японская зрительница, повидав русский театр, российский театр в Японии, с плачем пришла за кулисы и сказала: "Я прошусь к вам в труппу на любую там должность. Ну, там сметать пыль со сцены, мыть там посуду за актерами, стирать. Ну, что хотите". А зачем? "Я хочу научиться вот русскому театру". А какая вот сверхзадача? Что вам не хватает в жизни? Она говорит: "Я хочу научиться так страдать". Вот ей не хватает, да? Но это для Японии это есть такое явление достаточно исключительное, а для русского характера дать пострадать - это же лучшее, что можем мы. И что такое жизнь без страданий, да? Дивная фраза "Страдания очищают", да. Лучше всего это на дыбе происходит, да? Хотите пострадать? У нас есть Федор Васильевич, давайте попробуем. Да. И это очистит, конечно. Да. Все надо терпеть. Вот эта философия бесконечного долготерпения. Христос терпел и нам велел. Ничего, лишь бы не было войны. Ну, конечно, хреново. Но ведь, слава богу, будет еще хуже. Да, это все отсюда, это все отсюда. Это может быть предметом стеба, может быть предметом такого умиленного восхищения. Смотрите, какой народ. Вот что с ним ни делай, а он все равно рад жизни. Ты ему в глаза не то что плюй, а прямо уже и хоть из брандспойта. А он будет говорить: вот, это розовая вода райских кущ. Да, именно так я себе-- и запах какой дивный, как в вокзальном туалете. Что? Рай! Вертоград процветающий. Это отсюда все, это от него. То есть вот не было культа дьявола, конечно, в том духе, каком его культивируют современные, взбесившиеся с жиру сатанисты. Нет. Но получилось, что дьявол стал равновеликой Богу фигурой. То есть теологически это, конечно, чудовищная натяжка и полнейшая ошибка и заблуждение. Разве такое может быть? Разве может что-то сотворенное сравниться с Творцом? И потом такой вопрос: а на хрена, собственно, Богу было создавать такого дьявола? Для баланса. Да какой баланс? Баланс кого? С кем? Чего? С чем? Нету никакого баланса. Все это выдумки смешные. И в парадигмах, в категориях теологического мышления вообще не должен был никакой дьявол быть. А он, между прочим, видите, какое место занял. Зачем он был нужен? Ну, а ему просто места не хватило. В смысле? Написано было, он искушал Христа. Ну, искушал. Он же искушал, но не искушал. Понятно. Но он же был. Ну так он был и есть. Какую роль он должен играть? Какую роль он должен играть? То есть получается, что если мы говорим о том, что Павел, это было такое искреннее радость Богу и любовь к Богу и так далее. У Павла вообще никаких почти бесов нет. Ну, понятно. А вот этот механизм про вину, самоограничение, страх и так далее. Это что, просто регуляторный механизм? Ну, это вы так формулируете в жутких терминах для меня, как бы, да. Но поскольку я вам привык все прощать и разбалывать, то, ну, можно так сказать, да, регуляторный механизм. А я даже сказал бы, и регуляторный, если уж ваше-- компенсаторный причем. Да, это человеку многое объясняет. И самое важное, снимает с него вину. Да, почему ты такой хреновый, Сережа? Бес попутал. Бес попутал, да. Зачем вы тырили серебряные ложечки? Бес попутал. А малолетнюю девочку зачем вы водили в кино? Бес попутал. А казенных средств на тринадцать миллионов? Бес. Видите как, куда ни кинь. Но ведь бес гораздо сильнее человека, да? Как Гамлет говорит: "Ведь над такой душой, как моя, он очень мощен. Что я могу сделать? Бес вон какой". Смотрите, какой красавец. А я? Поэтому да, ну че, ну вот такая вещь. Это полностью первоначальную христианскую идею, это полностью нивелирует, полностью нивелирует и делает человека игрушкой в руках каких-то сил. А зачем это было нужно, по-вашему? Вы не догадываетесь? Это же очень простой ответ. Защитный механизм, я думаю. Защитный от чего? От чего? От живого мусора? От чего мы защищаемся? Нет. От чего? То есть если поверенники говорят, что вы виноваты во всем всегда и нет никакого пути спасения, человек очень сильно- Так, ну, вы, вы, вы нащупываете путь. Только теперь сформулируйте. И значит, поэтому теперь что? Значит, что платить. Платить? Кому?Ходить в церковь, там, на исповедь. Нет, наверное, идея была как- Что спастись, Тима, вы правильно обсуждаете, только слишком долго. Я просто это все, так сказать, чуть-чуть концентрирую. Вы на верном пути, молодцы, вы обе. И остальных я призываю активнее участвовать. Молодцы, красавцы. Ты сам по себе, каждый человек, спастись не можешь, ибо ты слаб по отношению к дьяволу, он тебя легко затопчет. За ним легионы бесов. Если он лично к тебе придет вот такой, что ты будешь делать? Он тебя сожрет, обманет, искусит. Да? Искусить, представляете? И искушает. Чтобы этого не произошло, ты должен защищаться. Но что ты можешь сделать? Тебя защитить может только структура. Кто есть эта структура? Конечно, церковь, святая матерь наша католическая церковь, всем встать! Вот. А Павел разве не предусматривал механизмы для самоспасения? Ну, то есть быть лучше, не грешить. Павел предусматривал, да. И Павел много чего интересного говорил. Почему же католическая церковь запрещала мирянам читать Библию? Посвящено зло. Правильно. Вот плоды его. Да, как говорил Денис Иванович Фонвизин: "Вот зломравия достойные плоды". Конечно, я всегда говорил, что собрать все книги бы и сжечь, да. А учителей надо повесить на воротах школ, чтобы не ходить далеко. Ну, кроме, может быть, учителей пения, рисования и физкультуры. Да, этих нет. Ну хорошо, труда тоже нет. Домоводство, ладно, берите домоводство, а остальные будьте любезны. Значит, вот таким путем. Это делалось для совершенно конкретной цели, чтобы человек понимал: спасение его возможно никак не лично. Лично - это удел монахов. Monos, который один живет. Но сколько тех монахов? А для большинства, для подавляющего большинства народа только через церковь. То есть такая проповедь имела совершенно конкретную и четкую цель. Ты можешь спастись не иначе, как посредством церкви. Ты молиться можешь сколько угодно, но настоящее твоя-- она до твоей молитвы не дойдет. Это любимый тезис всех церковных иерархов и католических, и православных. Твоя молитва тяжела, да, ибо ты отягощен грехами. Да? Цирротическая печень, да, раздутая простата, придатки со спайками, куча грехов, которые давят на те тебя, как мельничные жернова. Разве они дадут взлететь твоей молитве? А вот монах, существо чистое, без комментариев пока. Вот если он помолится, его молитва как пушинка взмоет в небеса. Поэтому пойди попроси монаха. Но что значит попроси? Монах, конечно, сделает. А для того, чтобы он сделал лучше, что нужно сделать? Заплатить. Правильно. Сколько? Сколько он хочет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Давайте без произвола. Десятину. Конечно, десятину заплати, заплати десятину, да, на монастырь и на церковь. И все будет нормально. Не разорительно. Ну, если год нормальный, да, и урожай есть и на поле, и виноградники, и скот, то десятина ничего страшного. Десятину отдай, за тебя будут молиться. А сам ты? А не надо тебе, не надо. Иди работай. Да, работай должным образом. А так тебе все объяснят. Живи по церковному колоколу. И католицизм превосходным образом это все воспитал в пастве. Забитость населения была изумительной. Но! Был некий класс, который этого не слушал. Это была военная аристократия, рыцари пресловутые, которые жили своим умом. Вот с ними так было говорить нельзя. Монахи тоже ведь бывали разные. Были монахи, которые ни о чем не помышляли, кроме как набить брюхо. А были монахи - искатели истины, которые шли в монастырь не столько укрыться от бурь мирских, сколько для того, чтобы была возможность, не думая о хлебе насущном, читать книги. И получали такую, такую возможность. И таких людей оказалось в католичестве очень много, очень много. То есть получалась любопытная система, при которой вроде бы в монахи должен идти самый благочестивый и наименее думающий, потому что он должен жить строго по монастырскому уставу. А выходило наоборот. Выходило наоборот, очень часто шли люди с просто пламенем неугасимым в душе, и их желание просвещения было колоссальным. Вот что отличало монаха православного от католического? Православный далеко-далеко не с таким рвением учился. Католические монахи в этом плане, ну, были прекраснейшими и величайшими образцами рвения к учебе. И, собственно, все западное просвещение воспитали они. Посмотрим с вами сейчас на католический обряд и потом на монахов разных орденов. Вы какие-нибудь католические ордена знаете? Не военные, обычные. Никаких? Никогда не слыхали? Красный Крест. Красный Крест - это [разговор за кадром] Так, Зоя, какие голубые? Тут девочки маленькие. Ну что вы детей спрашиваете? Вы не знаете названия католических орденов? Каждый так. Доминиканцы, например. Францисканцы, совершенно верно. Цистерцианцы. Не слышали? Бернардинцы, кармелиты. Вот знаете сколько? Их огромное количество. И вообще сама система деления монашества на ордена, она чисто католическая. Орден - это порядок. Само слово "орден" означает порядок. Отсюда немецкое Ordnung. Орден - это порядок. Это тот, э, чин, тот устав, тот порядок, который монахи договорились между собой выполнять. Основателем монашества в том виде, в каком оно дожило до наших дней, был святой Бенедикт и бенедиктинцы, о которых вы почему-то не упомянули, а они изобрели знаменитый ликер и уже этим обессмертили свое имя. Бенедикт Нурсийский. Поинтересуйтесь, найдите его в интернете, если захотите. Эээ, это историческое лицо. По национальности он был испанец. Вот Бенедикт написал первый монастырский устав. Он предъявлял к монаху тридцать семь требований. Выполнить хотя бы четыре из них для современного человека - это проще повеситься. Ээ, то есть, видимо, он выстраивал такую настоящую общину избранных. Кроме того, что должен был делать монах по понятиям первого христианства? Ни фига. Он принципиально ничего не должен был делать. Монах должен был только молиться. Как уходили в монастыри раньше? Я имею в виду в первые века христианства. Монах уходил в пустыню, реально в пустыню, скажем, куда-нибудь. А? Один. Один, да, конечно. В Эфиопии или в Египте, реально в пустыню. Очерчивал круг вокруг себя и там сидел. То есть он по определению ничего делать не мог. Вот его кормили, приносили воду, а не приносили бы, он должен был помереть героически. Все это он же все это выбрал. Потом- А как они стали группироваться? Они стали группироваться по необходимости, потому что зверям и разбойникам не объяснишь свое рвение к Господу. А когда вместе можно защититься хоть как-то. И потом стало понятно, что крестьяне могут носить неделю-две, а потом скажут: "Извини, старик". И все. Значит, нужно вести свое хозяйство. Они стали его вести хоть какое-то, выращивать хоть какие-то злаки, фрукты, селиться рядом с источниками. То есть, ну хоть какие-то элементы хозяйственной деятельности ввели, хотя многие против этого бешено протестовали. И протест против этого - это движение экстремистов в монашестве. Это то, что называется столпники, отшельники, те, которые приковывались к столбам, стояли там десятками лет. Ноги распухали у них. Жуткое дело. Сидели в яме, полной собственного дерьма и никого не пускали туда, ни от кого ничего не принимали, кроме, там, одной черствой лепешки раз в три дня и кружки ржавой воды. Жуткие подвиги такого самоотречения. То есть это плотский разгул наоборот, это была реакция на культ плоти в античном мире: чревоугодие, разврат, стремление к роскоши телесной, бани, спорт, тонкие вина. А это все наоборот. Но на самом деле типологически это одно и то же. Это такая же гордыня. Один монах замечательно писал другому: "А я мертвее тебя". То есть и этим, оказывается, можно гордиться. Но в общем, монах, конечно, настоящий, как он был задуман, никакой деятельности вести не должен. А Бенедикт сказал: "А надо работать, ребята". И вспомнил неожиданно слова Павла, любимца нашего, о том, что вот Паша учил: кто не работает, тот... Не ест. Тот пусть не ест. Там не сказано, что это обязательно. Но если он неработающий, пусть не ест. Да, вот таким путем. И монахи стали работать. И вот монашество работающее, трудящееся изменило колоссальным образом лик средневекового Запада. Надо вам сказать, что в Византии монахи не работали еще долго-долго и научились работать у своих католических собратьев, а они по-честному ничего не делали. Сидели где-нибудь на горе Афон и вот молились, сочиняли гимны и все время проводили в молитвах и в медитациях. Наверное, в этом достигали больших высот. Но что мы знаем о монашестве сейчас? Монахи, которые, там, извели лес и насадили виноградник. Монахи изобрели ликер Бенедиктин, шампанское, кучу, кстати, напитков. Монахи изобрели сыры знаменитые французские. Монахи изобрели порох, Бертольд Шварц. Монахи изобрели способ разведения рыбы в прудах. Монахи изобрели новый эффективный способ ирригации. Офигеть! То есть вклад монахов в цивилизацию чисто технологически громаден. Так вот, это как раз западные, это западные и потом и восточное это дело преобразило по этому образцу. И монах перестал восприниматься как бездельник, а стал восприниматься как труженик. Видите, вам видно, в какой позе здесь распятие? В позе "зю". Вы хотите сохранить себе все два балла? А что вы хотите меня убить у всех на глазах? Еще выразить наше негодование на кощунство. Видите, у него протянуты руки в распятии? Нет, не видим. Ну, я не знаю, как. Посмотрите, свободны его ладони. Чего он просит? Меня. Нет, он просит вклада, достойного вклада, которое монашествующие только и могут внести. Чем он этот вклад примет? Тремя вещами: добрыми делами, молитвой и трудом. Но труд - это обязательная третья часть. Вот это католическое распятие. На Востоке православном такого не могло бы быть. Во-первых, он тут слишком натурально изображен Вы обратите внимание, как, каким путем пошла западная живопись и скульптура, какая пластическая выразительность, какие мышцы у Христа, какое страдание в его теле, судороги, да? И как это все смазано и стилизовано в-- на Востоке. И вообще ничего интересного нет. А есть какие-то условные, условные изображения. Да, так вот, это, конечно, по стилистике, это, разумеется, вещь западная. Теперь дальше. Месса католическая как основа католического богослужения. Месса. Обедня, да? Вы знаете, как идет церковная служба, ну, скажем, в православной церкви. То есть обедня - это такая центральная часть, потому что происходит причащение хлебом и вином и происходит то, что называется в христианской доктрине преосуществление, то есть изменение, переход хлеба и вина в тело и кровь Иисуса. Ну, такой вот момент, магически таинственный. Ну, не знаю, как оно там переходит, но так говорит доктрина. Если оно реально переходит, то получается, что христиане едят своего бога. И Монтесума был прав, укоряя Кортеса. И римляне еще были правы. “Здравствуй”, - говорил там один римлянин другому, - "Аспазий, ты возвращаешься из его странного домика, где ты ел своего бога”. Но, а вот вы по-посмотрите с иной точки зрения, да? Помните первые рассказы, которые я вам рекомендовал? Посмотрите с иной точки зрения на привычные вещи. А что такое вообще преосуществление? И если верить в него полностью, если это не просто кусочек теста и глоток вина, а если реально кровь моя и тело мое, тогда что это получается? Ну, вот продолжите эту логику, да. Куда эта логика может привести? Месса для католицизма вещь центральнейшая. То есть добрый католик мессу не должен пропускать ни при каких обстоятельствах. Многие из вас были на экскурсии с нами, да, в католическом соборе, верно ведь? Немногие разве. Ну и зря. А там бы вы увидели, как католический собор выглядит изнутри. Там нет таких страшных греческих красот, как в русских храмах. Ну, вы понимаете, да, что русское православие это греческое, своего довольно мало. А католичество, оно такое более строгое, аскетичное. И вот такого благолепия, там, сверкающего золота, дорогих окладов с камнями, там этого нет, этого нет. Больший упор на такой вот строгий аскетизм. А как так получилось? Почему в католиче-- в католицизме они сидят- Католицизм. В католицизме они сидят на службе, а вот в православной церкви обязательно должен стоять, а не сидеть. Да. Потому что сидеть легче. Это ближе к человеческому, ну, к человеческой природе, да. Когда-то, конечно, народ стоял службы по восемь часов, но вы представляете, кто сейчас может выдержать? Если-- просто православная церковь пришла к ситуации, когда полных служб просто уже не слушают, на них никто, кроме монахов, не может выстоять. Никто не будет стоять восемь часов. Ну, служат по три часа. Ну, это укороченная. Значит, тут или как? С самого начала задали очень высокую, нереальную планку, а потом пошли по пути сокращения. Католицизм пошел наоборот. С самого начала сказал: а давайте мы к вам снизойдет. Ну, человеку надо сесть, даже молодому. А как старикам, а больным, а женщинам, а беременным? Да мало ли. Значит, присядьте, а встать надо только в определенный момент, звонит колокольчик, все встают. А в основном они слушают мессу сидя. И обратите внимание, в православном храме ты бухаешься на колени на пол, каким бы он ни был: деревянный, железный. А зимой какая прелесть. А у католиков нет. Впереди скамеечка, она обита тканью и еще и мягким чем-нибудь проложена, да. То есть как-то мысль о человеке. Точно так же рядом с католическим храмом издавна, всегда, вы всегда рядом недалеко найдете уютный зеленый туалет, неумизительный. Рядом с православным стали строить последние буквально лет шесть-семь, и то подавляющее большинство их и вовсе нет. Мол, ты не за тем пришел. То есть пришел не гадить. Поэтому давай, возмышляй. Но человек же, он не может как бы без этого. Ну, кроме присутствующего, конечно, да. Значит, православие, оно игнорирует человеческую природу, оно обращается к неким таким выдуманным высоким образцам. Кстати, вот пресловутая русская духовность, она оттуда. Таких людей никогда сроду не было. Это все выдумано литераторами. Откуда выдумано? Из православных образцов. А католики, они, через секунду, они как бы описывали людей, как они есть. Они описывали людей, как они есть. Людям надо отдохнуть, людям надо сходить в туалет, да? И тогда они высидят, выслушают всю службу, и тогда они оттуда не уйдут. Потому католицизм еще и потому-- не из-за туалета, но из мелочей все состоит. Католицизм оказался гораздо более стойким к испытаниям временем, да. Жизнь наша цепь, а мелочи в ней звенья. Нельзя звену не придавать значения. Вот так из мелочей-то оно все и состоит. Что хотели спросить? По-моему, если не изменяет память, то вот эти все скамейки, органы, все появилось в шестнадцатом веке. Нет, это было- Ну, по крайней мере, орган появился точно в шестнадцатом веке после, там какой-то услов, политик там в середине шестнадцатого века. Орган однозначно, но- Орган же при чем тут? Орган же - это есть часть службы, а мы говорим об удобстве. Нет, в соборах можно было сидеть, в соборах можно было сидеть. Э, и описаны с самых давних времен соборы, в которых были скамьи не только для зажиточных, там, почетных горожан, да, которые близко к алтарю, но и для всех. А, это не как реакция на протестантство. Протестантство как раз поначалу, оно сильно ужесточило. И, например, протестантство требовало, чтобы народ стоял на ногах. Вот шотландский реформатор Джон Нокс, он там с гневом, с плеткой обходил прихожан, кто там прикорнул. То есть, наоборот, протестанты требовали в гораздо большей степени следования таким жестким. А потом, конечно, они приняли общеевропейскую линию. А органы, абсолютно право. Органы в том виде, как мы знаем их сейчас, их просто раньше не умели строить. Их когда изобрели, то их, значит, опробовали в Германии и Голландии. Это были протестантские страны, а потом католики забрали их себе. Ну я к тому, что не стоит преувеличивать само назначение этих отдельных различий в обряде. Это, об этом мы уже говорили. Об этом говорили в начале о том, что все эти различия, у вас не было замечаний, эти различия все абсолютно пустяковые и, э, обусловлены исключительно, так сказать, политическими причинами. Никто мириться не хотел. А сейчас в данном случае речь идет о таких вот бытовых мелочах. Э, не с точки зрения почерпнуть разницу в обряде, этот лучше, этот хуже, а взгляд на, э, на человека, да, на снисходительность к человеку, на том, что есть человеческая природа, на удобство, в конце концов, на удобство таким-то путем. Давайте мы щелкнем дальше. Вот вам монахи разнообразные. Э, ну, тут шесть, но, конечно, вы понимаете, гораздо больше католических орденов. А, можно было бы, не знаю, семестр целый рассказывать об истории любопытнейших католических орденов, об их отношениях между собой, о разнице в уставах, о гениа-- гениальных и героических фигурах основателей этих орденов. Ибо за каждым из них стоят совершенно изумительные личности. А вот, вот одежда тоже как знак отличия? Конечно, одежда, разумеется, как знак отличия. Ну, как роды войск, да? Ну, синяя петлица - авиация, да, допустим, там, красная, там, кисти, а, скажем, там, зеленая - пограничник. Вот так вот, чтобы отличали друг от друга и покрой одежды, и капюшон. И, например, носят ли они в руках четки или посох. Это все имеет значение. Бенедикт Нурсийский - это бенедиктинцы. А вот это, например, в белом - это цистерцианцы. Их основатель был знаменитый Бернард Клервоский, один из строжайших людей за всю историю католической церкви. При нем не возникла инквизиция, но в его трудах содержатся все предпосылки для того, чтобы она возникла. И почти сразу после его смерти инквизиция была учреждена. А так он по духу абсолютнейший великий инквизитор. А вот последователи ордена святого Бруно. Строгий до такой степени, что даже цистерцианцы кажутся там людьми, склонными к послаблениям. Но они по-разному понимают свою позицию. Например, те, кто шли за святым Бруно, Бруно был немец сам, они не общались с миром. То есть они продолжали путь отшельничества. Все, что они выращивали, это они выращивали для своего пропитания. Вот не вырастил монастырь в этом году ничего на своем поле, значит, монахи голодают, они ничего не покупают, ничего не меняют и ничего не просят. Вот такая у них строгая жизнь. Цистерцианцы принципиально по-иному свою, свои отношения с миром строят. Святой Бернард говорил так: "Мы должны идти подальше от городов, потому что в городе один разврат". Ну, кто в городе живет? Банкиры, евреи, проститутки. Значит, из городов надо вырываться и идти в глушь, в пустошь. Какое самое глухое место в округе? Вот туда идем, осваиваем все. То есть как бы такой стартап всегда, везде. Корчуем лес, ночуем на голой земле, строим себе из мха и веток хижины, питаемся кореньями, осваиваем это все. Потом через несколько лет это хозяйство начинает как-то там работать. Да, вот там уже заколосился хлеб. Вот уже, уже виноград появился на лозах, да? И яблоневый сад. Как только потянулись люди - все оставить людям, не разрушать, идти дальше, в глушь. Вот таким образом, кстати, цистерцианская экспансия освоила очень многие дотоле глухие уголки Европы. То есть все время начинать сначала, не должно быть легко, не надо почивать на лаврах. Как только дело начало давать плоды, тут же бросил и ушел. И опять в трудности с нуля, с топором среди волков. Вот они так, да? Скажем, бенедиктинцы нет. Они говорят: "Ребята, смотрите, какой бенедиктинский замечательный изображен настоятель", да? Как говорил Рабле: "И ведь он не был врагом бутылки". Значит, бенедиктинцы и доминиканцы отчасти, особенно бенедиктинцы, они рассуждали каким образом: монастырь как армия. Чем крупнее, тем лучше. Поэтому давайте-ка, братья, сюда. Вот если у вас там пят разрозненных, продайте. А они все бросают, как поклонники Бернарда, там: не берите ни копейки, все оставьте людям. Каким людям? Крестьянам? Ну, возьмите бабло умеренно. Вот. А если с горожан, так и больше. Продавайте, идите к нам. А вокруг какого-то мес-места, например, Клюни давайте строить вот такой монастырский ансамбль. Ну, город реально, реально монастырский город и монастырские аббатства, вот такие вот бенедиктинские, они были гигантскими. Аббатство Клюни было по населению почти такое, как город Париж. Можете себе представить? То есть его настоятель был такой Петр Достопочтенный, он на равных разговаривал с королем, займы ему давал, мог не принять короля. Занятно. Вот они любили такие вещи. Они любили, так сказать, интеграцию. Если уж хозяйство, так вы меня извините, у них лучше урожай во всей Франции, значит, у них лучший скот, который не покупают, да? У них самая лучшая сыродельня. Это они понаизобретали всякие хитрые сыры. Разумеется, чтоб побеждать дьявола, ибо дьявол от запаха плесени, и когда особенно под хорошее вино, то там дьяволу делать нечего, вы понимаете. Вот. Там, где цистерцианцы варили суп из кореньев, у этих бенедиктинских монахов, у них было все в порядке с едой. Да, когда святой Бернар пришел к Петру Достопочтенному из своего там страшного медвежьего угла Клерво, в этой своей чудовищной рясе, которую там он не стирал лет восемнадцать, он вообще не понимал, что это такое, на-- приехал на ком-то осле, из которого народ повыдрал всю шерсть, потому что считалось, что святой Бернар святой и при жизни, и шерсть осла вылечит от всех болезней. И когда у него спросили, во-первых, почему так долго ехали, отец Бернар? Он сказал: "Как долго? Три дня". Четыре месяца. Право. А где же я был? Ну вы видели озеро? Нет. Ну, Женевское озеро вы же не могли не заметить. Не видел. То есть вот он в размышлениях объезжал вокруг озера и не видел. Вот это был человек, он не кокетничал. А где ваш осел потерял половину шкур? Осел? Ну, не видел, че. Это был человек, углубленный полностью в своей молитве. И вот он приехал вот такой. Он был строжайший аскет, не ел ничего, довел себя до состояния, при котором различал вкус на двух уровнях: вода и не вода. Вот только так. И он приезжает к Петру. Заходит Бернар. Ну, видели его, ну, в самом деле. Вот, с трудом передвигая ноги, опираясь на свой послушательский вот этот пастырский посох. Его встречает Петр. Все видны. Он только что пообедал, поэтому с трудом говорит. Да, значит, стараясь дышать в сторону, потому что он пил несколько сортов вина, норовя определить то, которое влечет отогнать дьявола. И говорит: "Отец Бернар, вот у нас тут немножко осталось на кухне". Какая кухня? Нет, немедленно обсуждать дела. Ну, дела, ладно. И просит Бернар провести его по монастырю. Приходит в дикую ярость. Все его там раздражает и бесит, но больше его бесят три вещи. Я вам скажу, и вы не сможете не разделить негодование святого Бернара, я уверен. Первое, что его возмущает, что у монахов... Не, не, дело не в животах. Животы то ладно, он их видел. У монахов одеяла из кошачьих шкур. Это ж до какой степени разврата дошло дело? Одеяла из кошачьих шкур! Он их не заметил. Больше того, вторая вещь изумила его еще больше. А в том, что монахи ходят в баню и одновременно с баней тогда было принято делать кровопускание, пускать себе кровь в гигиенических целях. Я не знаю, насколько это реально кровопускание как-то помогало от всего, но считалось. То есть это было наряду с баней такая оздоровительная процедура. Так вот, они ходят в баню и делают себе кровопускание не раз в полгода на Рождество и Пасху, как положено, а раз в два месяца, что есть совершенно недопустимая изнеженность и потакание плоти. Но самое чудовищное, и тут я не могу не возвысить голос, братья и сестры, и призываю вас отогнать дьявола тут же хвостом. Я вижу, там двух небольших вас останавливает, двух, но небольших. Но взмах хвоста может как-то с этим разобраться. Самое чудовищное, что у каждого монаха свое отдельное отхожее место. То есть они не гадят вместе, они в этот момент предаются преступному уединению. Во-первых, какие просторы это открывает для злоупотреблений? Легко можно себе представить. Но самое чудовищное, что они думают об этом процессе. Они об этом думают в монастыре, они хотят его сделать комфортным. Вот что его возмутило. Вот вам ход мышления. То есть монахи разные были. Если бы все было, как у цистерцианцев, Просвещения католического бы не было. Если бы все было, как у доминиканцев, как у бенедиктинцев, вернее, не было бы католической экспансии, миссионерского пыла, монах бы жирел и сидел на месте. Если бы не было доминиканцев, Dominic Canes, собаки Божьи, псы Господни, так они себя трактовали. Хотя реально, конечно, от святого Доминика, да? Если бы не было доминиканцев, не было бы католического просвещения. То есть это сочетание трех аспектов, трех составляющих католического монашества: страсть к просвещению- Миссионерский пафос и желание пострадать, и с другой стороны, желание жить как можно лучше, материальному благополучию, технологическому прогрессу. Вот все это вместе и сделало католическое монашество таким мощным. Вот они все вот эти вот шесть и еще их там, нет им числа. Вот они все вместе и дают вот эту изумительную картину, такую многоцветную мозаику католического монашества, изумительного, уникального феномена в мировой культуре. Православное монашество тоже как бы может вспомнить кое-что славное о себе, но ничего похожего на западное не сложилось ни по разнообразию орденов, ни по личностям, которые стоят у истоков, ни по колоссальным свершениям. Вы можете смеяться над Гетером Бенедиктом, над шампанским уже меньше смеяться, а над сырами совсем нет. А над, скажем, технологическими новшествами, которые сделали Францию ведущей сельскохозяйственной державой, уже никто смеяться и не будет. Да, такие то дела. Ну и кто сделал монастыри вместо нищенства, вместо отсутствия всякой работы и отказа от мира. Кто сделал монастыри величайшими финансовыми центрами Средневековья? Монахи. И этого, конечно, нельзя было сделать без работы и без тяги к просвещению. А с другой стороны, католическая экспансия, о которой мы будем говорить, пыл миссионерский, стремление нести свое учение огнем и мечом, проповедовать с риском для жизни. Как говорил сам святой Бернард великолепные слова: одну одежду монах должен примерять с радостью - кровавую тунику мученика. [цокает] Умел говорить, да? Только так. Юленька, давайте нам других монахов. А! Видите, что делают монахи? Куют. Правильно. Они куют и приговаривают. Дерево. А? Дерево. А может и дерево. Ну, дерево, наверное. Да, может, это даже-- да, они не куют, вы правы, они продол-- может быть, даже они не рубят дерево, да, они продолбывают в дереве какую-то штуковину, может быть, чтобы лодку сделать, да? Или там какое-нибудь корыто. Вот такой труд, да. И выражение лиц у них вполне соответствующее. Видно, что труд им нравится, но работать надо. [смеется] Вот такая любопытная средневековая миниатюра. Классические монахи. Это все православные. Нет, Боже упаси. Это, конечно, католические. Православные ведь, во-первых, были бы с бородами, а не бритые, а во вторых, не было бы тонзуры. Ну что вы. Нет, это такие вполне классические францисканские монахи. А смысл тонзуры? А чтобы ты не мог спрятать своего монашеского. Ты пошел в кварт-, например, одежда, ну, была же одежда, не отличалась разнообразием. Ну, где-нибудь плащ стянул, да и пошел в веселый квартал, к девкам, да. Или там в игорный дом, или еще куда-нибудь. Ну, просто там за-хороводил девицу и говоришь: иди за меня замуж. И она пойдет. А что нет? А тут она видит, вот и все. Без палицы. Этого ты не скроешь, да. То есть монах своего монашества скрыть не мог. Они, конечно, все равно некоторые из них вели исключительно светский образ жизни. Они охотились и на войну шли. А уж по девкам это вообще святое дело. Но! При этом все знали, что они монахи. А жажды не было. Были женские монастыри. Это же грешно. Плохо, да, грешно. Ну и что? [смех] Да, как говорят наши американские друзья: so what? Ну и фигня. Да, грешно, конечно, да. [смеется] Как замечательно сказал там: Реба, вы что, едите свинину? Да. Но ведь нельзя. Я знаю. Но это же грех. Угу, я грешный. [смех] I'm a sinner. [смеется] Такие дела. Конечно, грешно, да. Монах ведь. Но зато класс. Женских монастырей, Андрей, было примерно одинаковое соотношение на востоке и на западе. Это потому, что отражало человеческую природу. Примерно один женский монастырь на пять-шесть мужских. То есть были женские, но их число, конечно, было меньше. Они никогда не претендовали на такие страсти, как такой, как монастырь Клюни, там гигантский, да. Они были маленькие, недалеко от мужских, как правило, потому что если что, мужчины могли защитить. Монахи же были и воинской силой, при всем том, что нельзя брать в руки оружие. А куда ж ты денешься? Да и кто потом составил-- сейчас один шажок остался до военно-рыцарских орденов. А это ж все монахи. Поэтому без мужиков, конечно, тяжело приходилось. И не надо думать никаких вот этих делов. Ничего похожего не было. Никакого сожительства не допускалось. Боже упаси! И не потому, что кто-то там надзирал, это им в голову не приходило. То есть до определенного момента, пока монашество не начало разлагаться в восемнадцатом аж веке, но до этого ни о каком блуде, ни о каком сожительстве женского монастыря с мужским речи не может быть. Как подкуп. Понты все в песнях советских еврейских композиторов. Какие подкупы? Женщины копали. Какие копа-- вот они копают, да. Женщины копали. Да, и продвигали женщин вперед. Мне эта песня нравится памятником состояния женской души. Она все время копает. При этом понимала бы она хотя бы куда. Да, да. А мужик, он ждет. Он знает, что она все равно прокопает. [смех] А что тогда уродоваться? Но ничего похожего, конечно, не было. Никаких этих делов. Был когда-то, было состояние, которое называлось конкубинат, то есть сожительство. Они жили на одной территории, там за стенкой. Но святой Доминик это все поломал однозначно и сказал, что все Исключено. И священникам запретил жениться. Строгий целибат. Не только монах, но даже и священник католический принимает, как вы знаете, целибат, обет безбрачия. То есть не только безбрачия, вообще никакого секса. То есть если ты хочешь стать священником, только объявил об этом желании еще до поступления в семинарию, с этого момента секс запрещен. Добрачный, внебрачный - неважно. То есть ты должен от этого отказаться. Это безумно тяжело, конечно. Женщинам тяжелее даже, может быть, не из-за секса, а из-за того, что это отсекает возможность стать матерью. Для женщины, конечно, в тысячу раз тяжелее, чем для мужчины не стать отцом. Поэтому женщины, конечно, в монашенки шли реже, и среди них было гораздо больше тех, кого ссылали в монастырь, для кого это была ссылка почетная или не очень почетная. А в мужских такие тоже, конечно, были, но их число было ничтожным. В мужской монастырь мужик приходил добровольно. В женский до половины они попадают как в тюрьму. Ну, о каком вообще настрое может идти речь? Да. А средний возраст поступления в монастырь? Вообще, в принципе, в любом можно, можно в любом совершеннолетнем, да? Значит, когда юноша приобретал возможность жениться, все-- ну, вот ему исполнялось восемнадцать лет, да? Все это же записывалось. Его затребовали: откуда ты пришел, там, запрашивали его церковную книгу. Если ему есть восемнадцать лет, он мог по доброй воле, да, пойти в монастырь. И можно было и в сто лет постричься. Многие, кстати, стриглись в монахи, вы знаете, перед смертью. И считалось, что они этим очищают свою душу. Их принимали. На хрена он уже был нужен монастырю? Но их принимали для того, чтобы они имущество отписали. Такие вещи тоже делали, особенно крупные монастыри вроде бенедиктинцев. Это с удовольствием. Какого-нибудь графа, который резал всю жизнь, насиловал своих бедных крепостных девок, пролил крови цистерну, но под конец жизни, конечно, он приходит, целует ноги настоятелю. Тот говорит: "Ну, граф, с такой биографией вам бы, конечно, лучше в комсомол, чем в монастырь". "Ну, не знаю прямо, как быть". "А виноградник на той стороне горы?" "Ваш, ваш, отче". "Ну и вот я подумаю. Я предложу капитулу. Я ничего не гарантирую. А вот перстень мой еще возьми". "Ну хорошо". Это все случаи, описанные в монастырских хрониках. А потом тот же самый секретарь, который возмущается: как же так, кого, этого гада, этого аспида, этого душителя, кровопийцу, там, кровосмесителя и насильника мы приняли в нашу братскую обитель. Но а виноградник на склоне горы... Поэтому всякое чума. Конечно, цистерцианский орден, его б никто не принял, он бы и не пришел. Там строжайший устав, и ты должен работать каждый день своей жизни. А к бенедиктинцам можно было. На что же смотрели тогда? Вот монах на молитве с черепом. Зачем ему череп? Чтобы он понимал про бренность всего живого. Он смотрит на этот череп и понимает, что и он будет таким же. И поэтому вся земная жизнь есть не более чем краткий миг. Неизбежный вопрос: сколько среди монахов было людей искренних, а сколько лицемеров? Я думаю, в Средневековье раннем до Возрождения, до четырнадцатого-пятнадцатого веков лицемеров не было вообще. Были невежды, были фанатики, но лицемеров не было. Потом, конечно, их число стало возрастать, и к семнадцатому-восемнадцатому, к пику, да, возмущения монашеством, к моменту, когда монас-монашество загнило просто как явление, лицемеры, я думаю, составляли процентов до семидесяти. А сейчас? А сейчас вот, я думаю, идет процесс очищения, ну, во всяком случае, в католическом монашестве. Потому что, конечно, это вопрос выбора. Ну, тысяча возможностей перед парнем в католической стране. И уж если он выбирает монашество, то, конечно, не для того, чтобы грешить. То есть он может прекрасно остаться, ну, никто ж его не гонит силком. Раньше там может быть голод или безземелье, или там отец, умирая, попросил. А сейчас? Поэтому сейчас католическое монашество мощная сила. Вот они перед вами, да, это францисканский. Как мы знаем, что это францисканский монах? По белому поясу. Да, по белому поясу из веревок с такими специфическими узлами. Ну и ряса с капюшоном. Ну, это молодые совершенно парни. Францисканских монахов я встречал во множестве и должен вам сказать, что их средний возраст все молодеет и молодеет, и качественный состав все лучше и лучше. Францисканцы - это мощнейшая сила католицизма. Ну, тут надо было бы рассказать о святом Франциске, но времени никакого нет на это. О той реформе, которую он сделал, революции благодаря ему, его мощнейшей личности. И францисканские идеалы вот служения ближнему. Монах, который живет не в монастыре, как бы Франциск сказал: какая радость от того, что живешь в монастыре? Ты живи среди людей, но как монах. Потому что что такое дисциплина? Дисциплина - когда ты делаешь то, что должно, когда никто не видит. А в монастыре есть отец настоятель, есть капитул, есть старшие братья, они за тобой проследят. Хрен ли тебе радости? Какая заслуга твоя? А то, что ты в монастыре ведешь себя правильно, а куда ж ты денешься? А ты в миру поведи себя правильно и не просто праведно, а ты будь любезен спаси десяток другой душ и иди не к тем, кто завещает виноградник на склоне горы. Иди в тюрьму, да, иди к проституткам, иди к нищим, иди в самые бедные кварталы, куда иди к ублюдкам и быдлу, от которых все отплевываются. Вот ты среди них поживи, среди богатых найдется кому. И дикие-- прокаженные, в самые жуткие места, и францисканцы шли. То есть это, конечно, апофеоз католической веры в самом ее таком чистом варианте служения. Вот те из, э, католической молодежи, которые сейчас хотят служить, они идут францисканцами. И для них, ну, как бы нет невозможного. Они поедут в любую точку. Э, они будут говорить с любым народом. Это они были инициаторы перевода Библии на кучу языков. Ну, потом остальные монахи, конечно, им помогли, и протестанты потом. Но инициаторами были францисканцы. Вот они высадились на Филиппинах или среди какого-то дикого лесного народа. Вот народ не знает Писания, они выучат язык обязательно, они иезуиты, непременно выучат, научатся, изложат, э, на лат-латинице звуки этого языка и переведут. Сплошная история подвигов, история католических монастырей. Об этом нельзя говорить без восхищения искреннего совершенно. Хотя, конечно, в истории католической церкви были и злоупотребления, были черные страницы, мы их не обойдем. Но было бы вопиющей несправедливостью не сказать о таких великолепных, великолепных абсолютно духовных взлетах и о благородстве, какое являли, например, францисканские монахи. Вот среди них, мне кажется, лицемеров практически не было вовсе. То есть устав святого Франциска, он же все разрешал. Живи как хочешь. Но те уже, кто шли туда, они не мыслили себя в, ну, скажем так, в наших мирских плотских категориях. Для них уже только, э, вот такое служение и существовало. Кстати, э, в Италии, в Испании, в Бразилии кто тюремные священники, кто усмиряет все тюремные бунты? Только като-- они-- только его слушают. Вы понимаете, чем этих людей можно испугать? Людей, которые сидят в дивной бразильской тюрьме лет по пятнадцать по обвинению в торговле наркотиками или там убийстве. Э, их мало чем можно испугать. Они могут только уважать человека. Вот к ним приходит безоружный католический священник, но не с пузом, странно как в некоторых странах, да, а он такой, как они видят. Каждый день он к ним приходил, он жил с ним одной жизнью, он выслушивал, никогда никого не заложил. Он приходит безоружный, садится, вот его они слушают, и это все прекращается. Это вот вам такой эпизод, да? То есть вот таких людей все слушают, но это идет только от уважения к их личности, потому что за ними ничего не стоит, никаких мечей, пик, автоматов. Это их только личностный авторитет. Вот францисканское монашество лучшее из того, что католическое монашество родило. Это, безусловно, выдающийся личностный авторитет. Человек ведет себя в полном соответствии с тем, что он говорит. Это очень редко. Счелк. Ну, любимец наш. Кто это такой? Оксана, он же вам писал. Как вы не помните? Ах, женское сердце. Это Жак де Моле. Да, последний великий магистр ордена тамплиеров. Сожгли. А? Сожгли. Сожгли, да. Бедняжку. А? Бедняжку, говорю. Сожгли, да, его, как и многих других тамплиеров, да. Вот наверху печать, видите, да? Два всадника на одном коне, тамплиерская печать. Это тамплиеры. Красный крест на белом фоне. Мы же о Красном Кресте мечтали? Ага. А следующий будет кто? Тут целая галерея рыцарей и с оружием. И тут вот такой вот сержант так называемый, сержант он назывался, ну, оруженосец, что ли, да? Был сержант, оруженосец, а был foot soldier. Ну, приходите. Вот. Э, ну и вот рыцари, да. Один на коне, двое пешие, в полном вооружении, разные формы крестов и разная одежда. Вы можете вспомнить военно-рыцарские ордена, кроме тамплиеров? Госпитальеры. Госпитальеры. Абсолютно верно. Еще какой-нибудь? Тевтонцы, Иоанниты. Тевтонцы, Иоанниты. Очень хорошо. Замечательно. Да, это основные военно-рыцарские ордена. Тамплиеры из них самые древние, самые славные, но он раньше других закончил свою историю. Мальтийский орден в сане, он тоже из них, но это, как вы помните, да, это одна из конфигураций. Госпитальеров. Госпитальеров, да. Да, абсолютно верно. А, ну, тут великая как бы эпоха перед нами, да? Эпоха крестовых походов, о которой-- об одной можно рассказывать тоже целыми часами. Но нет времени у нас, этих часов у нас нет. А если коротко, то тут надо сказать о такой черте католического Запада, как стремление к экспансии. На византийском Востоке этого почти не было. То есть Византия завоевывала, конечно, территории, но именно как держава, как империя, как всякая хищная империя, она завоевывала кусок за куском, пока она не подавилась и в конце концов не перестала существовать. А у западных католиков не так. То есть крестовые походы не были экспедицией, скажем там, французских королей. Тогда и короли, кстати, были довольно слабы. А в Германии германские императоры, ну, Священная Римская империя, они себя называли даже не германские, а именно римские. Э, или там английские. Они не рассматривали это как колониальную экспедицию, как какие потом стали, да, захваты колониальные, путешествия за море, захват Индии, Америки и иных колоний. Нет. Это было в чистом виде духовное предприятие - освобождение гроба Господня, один из величайших подвигов, которые люди совершили, э, за всю свою историю. И, кстати, с этого момента однозначно стало понятно, что Запад сильнее Востока. А что было бы, если бы не было крестовых походов? Запад не собрался бы в Палестину, не занял бы часть Сирии, часть Египта. Я думаю, ислам занял бы Европу. Потому что лет за сто до крестовых походов мавры, то есть арабы, завоевали всю Испанию, завоевали часть Южной Франции, вышли к Франции срединной. И было сражение при Пуатье, когда Карл Мартел Молот разбил войско арабов. А могли бы взять и Париж, и Кёльн, и Аахен. И что бы тогда было? Хорошо ли было бы это? Не думаю. Это в триста третьем. А? Нет, раньше было. В Пуатье сражение было в восьмом веке, а крестовый поход, то есть, в одиннадцать девяносто первом. Да, да, совершенно незадолго в историческом плане до этого. А, и вылазки, э, исламских людей из Испании и Португалии на юг Франции, на Прованс, на Нарбонну, а, они не прекращались. То есть надо понимать, это была защита. В истории всегда вопрос стоит кто кого. Как бы мы там ни говорили, какая бы риторика ни была, но то, что сейчас Обама как вождь Запада приехал в Саудовскую Аравию, главную страну Востока, Саудовскую Аравию, где начался ислам, потом он поедет в Египет, где крупнейший в мире исламский университет. Это одна из крупнейших и старейших исламских стран. То с каких позиций Запад говорит с Востоком? Он говорит с позиции силы. И это хорошо. Я вам говорю свое мнение. Мне не нравится идея, что европейские женщины ходили бы в парандже. Да, что арабский язык был бы разговорным. Меня это не греет. Мы хорошо видим, к чему привел ислам, и хорошо видим, к чему привел западный путь. Э, так вот, крестовые походы надо понимать в правильной исторической перспективе. Столкновение Востока и Запада было неизбежно. Запад организовал такую экспедицию. Но каков был религиозный энтузиазм! По призыву папы народ разрывал свои жалкие одежонки на кресты и пришивал кресты к остаткам одежды. Некоторые прикалывали кресты к телу. О, Боже мой! И с криком Dieu le veut - Бог так хочет - массами народ устремлялся на Восток. Впереди шло рыцарство, потом духовенство, а потом чернь. Ну а там, где чернь, там всегда эксцессы. И они, конечно, были. Но в целом крестовые походы - величайший подвиг западной цивилизации. Я это так рассматриваю. Кто из вас интересуется, вы можете навести справки. Огромное количество литературы на эту тему. Э, кстати, сейчас переведены работы, которые с исламской точки зрения смотрят, да, какие варвары европейцы. Э, но если считать, что все это земля ислама, то тогда, конечно, тогда и Испания исламская земля, и Франция. Но на самом деле ислам ведь считает всю землю своей по-настоящему. Вот если вы почитали бы исламских проповедников сегодняшних, то они прямо говорят: пока мы взяли только одну столицу, Константинополь. Но недалек тот день, когда падет, падет языческий Рим, там, и Лондон, и Париж. То есть это ни для кого не секрет, кроме нас с вами, ибо нас обмануть нетрудно, мы сам обманываться рад. А, те предки наши из Западной Европы были другие. Они не обманывались лживыми декларациями, они понимали, кто кого. И если уже ты занес меч для удара, то руби и желательно до седла. Вот именно так они и поступали. Что такое были военно-рыцарские ордена? Цвет рыцарства. Молодые парни, красавцы. Силачи, умницы, аристократы. Не изгои общества, не маргиналы, а все то лучшее, элита. Люди, которые могли жить в своих замках, горя не знать, обеспечены всем до конца своих дней: и женским вниманием, и едой, и почетом, и благоговением ближних. А нет, всего отрекаются! Ведут полностью монашеский образ жизни. За одним исключением - они еще и воюют. И, собственно, вот они этим главным образом и занимаются. Они отрекаются от богатств, потому что они все сдают в монастырскую казну, от женщин, от любых: и от любовниц, и от красавиц, и от жен, от возможности иметь семью, и чтобы дети унаследовали твое богатство, от всего практически, от всех радостей жизни, оставляя только одно - упоение в бою, радость меча и копья и служение католической вере. Ну разве это не великолепно? Я не говорю, что это хорошо или это правильно, неправильно, это я не знаю. Но какой благородный порыв, какой великолепный энтузиазм самопожертвования. Ни в одной другой части света ничего похожего не было. Военно-рыцарские ордена - исключительное изобретение Западной Европы, и это, безусловно, одно из самых прекрасных. Порождений католического западноевропейского образа жизни. Все, что мы знаем о рыцарях, мы знаем не о рыцарях реальных, бродячих, очень часто совершенно неотличимых от разбойников, невежд, грязных мясников. Все, что мы знаем о рыцарях в легендах: рыцарь как галантный кавалер, рыцарь как защитник дамы и девицы, рыцарь как защитник бедняка и поруганной чести, рыцарь, восстанавливающий справедливость. Рыцарь, который ради долга обойдет весь мир и переплывет все моря. Рыцарь, который не изменит слову даже под страхом смертной казни. Вот это рыцари! Это, конечно, представители военно-монашеских орденов: тамплиеры, госпитальеры, тевтонцы и так далее. Это их так воспел народ. Они действительно такими были. Реальных рыцарей идеализировать не надо. Это были обыкновенные вооруженные феодалы, но те из них, кто шли в монахи, те, безусловно, были настоящей элитой средневекового общества. И великолепные подвиги и на ратном поле, и подвиги религиозного благочестия, и подвиги просвещения эти люди совершают. Об этом можно говорить долго, но, увы, времени у нас на это много нет. Вам хоть как-то известна история крестовых походов хотя бы в общих чертах? Да. Ну, в общем, их было некоторое количество, да. Первый был очень успешный - крестоносцы взяли Иерусалим. Второй совсем неудачный. Третий, Ричард Львиное Сердце, закончился вничью, скажем так. Но дело в том, что они не отбили города Иерусалим, который Салах эд-Дин, защитник веры, там, мусульманский султан египетский уже у крестоносцев отвоевал. И в общем, крестоносное дело потерпело поражение. Ф-фарпост в Палестине удержать не удалось. Латинское королевство так называемое, оно простояло какое-то количество лет и крестоносцы были вынуждены оттуда уехать. Но как во всякой войне колоссальным образом произошло взаимное обогащение Востока и Запада. Кстати, тут любопытный такой штришок. Вы слышали про монголов? Был такой народ. Да? 31 мая, я забыл вас поздравить, была годовщина битвы при Калке. Да? Вы не напомните ли мне, что произошло во время этой битвы? Монголы победили русско-половецкое войско. Русско-половецкое войско, совершенно верно. Какое было-- вы великолепно знаете историю, поэтому напомните нам детали. Каково было соотношение? Сколько было неисчислимой монгольской силы и сколько было горсти русских ратников? Ну, там было тысяч десять. Кого? Монгол. А русских? Тысяч пятьдесят. Вы правильно определяете пропорцию. Именно так. Неисчислимой монгольской силы было двадцать тысяч, а горсточка русских воинов вместе с половцами составляла восемьдесят тысяч. И судя по описаниям российских писателей, монголы страшно боялись. Они жутко боялись русских и, наверное, именно потому разбили наголову. Да, потом они через тринадцать лет опять пришли, так страшно боясь и вынуждены были из страха сжечь все города, которые видели. Ну, страх - жуткая вещь. Да, вот такая вот штуковина. Битва при Калке. Так вот, монголы, которые били всех, тут стыдиться не надо. Монголы били не таких ребят, как русские. Они покорили Китай и колоссальное государство Средней Азии, взяли Багдад и повелителя правоверных багдадского халифа разорвали четырьмя лошадьми. Что там, какая Русь? Это в нашем воображении Русь могла им что-то противопоставить. Это было смешно даже думать. Поэтому в этом смысле мы в хорошей компании. Но! Монголы дошли до Адриатического моря и до границ Египта. А объясните мне, а что они не тронули Византию? Разве не было соблазна взять великолепный город Константинополь, золотой яблоком? Что они прошли мимо? Вот как Киев, так пожалуйста, в тысяча двести сорок первом году ободрать какой-нибудь там Владимир и даже город Козельск. Они же не знали, что это от слова козел и поэтому штурмовали пятьдесят один день. Там же не было Византии, там же была Османская империя. Там была Византия. Какая Османская? Османская воцарилась там в тысяча three-- Латинская. Нееет, Латинская была крохотная в Палестине, на территории нынешнего Израиля и Ливана. А собственно Византия - Малая Азия. Вот там, где сейчас Турция, там, где сейчас Турция. Это огромное пространство, процветающие города. Да, одна только Смирна, нынешний Измир. А Никея? Ну, я же не говорю про Константинополь, Царьград. А что же они не пошли туда? Православие давало отпор? Нет? Рыцарство. Рыцарство защитило. С каких хренов? Вы не задумывались никогда над таким историческим парадоксом? Нет, ну когда они шли, там уже не было Константинопольской империи. Да бросьте。 Конечно, была. Ну, от вас даже странно такое слышать. Нет. Была она в полном расцвете, она еще была потом ого сколько. Потом еще когда крестоносцы лет через сто пришли пограбить, там Константинополь столько было! То есть монголы б нашли, они бы не были разочарованы. А в каком году монголы шли? В тысяча двести сороковом. В тысяча двести, да, сорока-- в тысяча двести- В тысяча двести четвертом, а, пал Царьград и взяли Константинополь. И до тысяча двести, там, шестидесятого года Византийская империя существовала как единая христианская империя. Да бросьте. Византийская империя в прекраснейшем образе существовала: и императоры были, и императрицы. Но их не было. И гра-- да ну. Огромное богатство, которое были в империи всегда были города. Монголы же не интересовались государственным устройством. Их разве интересовал, там, протекторат Киевского княжества над Владимирским? Город есть - надо громить. То есть что было хорошо в монголах? Это простота замысла и простота исполнения. Да. Вот они видят золотые маковки. Они говорят: это дом князя? Нет, дом Бога. Хорошо. Они понимают, куда идти. То есть если бы они увидели-- но они не пришли в Византию. А Византия откупилась. Византия откупилась самым подлым образом. Почему Византию ненавидели все ее современники? И арабы, и латиняне, и монголы, и русские - все считали это образцом самой подлой, такой противной, змеиной, двуличной дипломатии. Вот они-то, кстати говоря, показали монголам многие дороги туда, в Египет и так далее. Но там монголы- В Египте они проиграли. Да, монголы потерпели несколько поражений. Ну, за такую историю побед четыре поражения не так много. Но да, им нанесли поражение мамелюки, египтяне, мусульмане им нанесли поражение, рыцари западноевропейские им нанесли поражение, японцы уже совсем в другом конце мира. И нанесли поражение, как это ни странно, индонезийцы. Монгольский десант приплыл на Яву, а там плюс сорок пять, а они в тулупах. Но тулуп же нельзя снять, потому как это вся красо воина. И тут они почувствовали, что ну, что-то чересчур. Ну, как-то, блин, ну они привыкли терпеть тяготы и лишения военной службы, но не до такой степени. То есть они разное видали, но чтобы влажность двести процентов и на каждом месте гад, да, и в сорок пять, и не стихает. Вот они почувствовали себя плохо, и их вырезали весь этот десант до последнего человека. Ну, наверное, они болели. Да, китайский хронист, там уцелело несколько человек китайцев самых хитрых, он писал, что у всех была дизентерия. То есть они даже не могли поднять оружие, пока они вот это вот, с трудом оставляя кровавые следы, тянулись к мечам и лукам, где их [свист]. А таких серьезных поражений три: японцы, европейская рыцарская конница под чешским городом какой-то типа Миклошев, что-то такое. Венгры, чехи, немцы - соединенное ополчение. Вот они их, ну, они как бы поняли их секрет и точно так же победили мамелюки. Вот такая любопытная штука. И монголы они- Как откупились-то? Деньгами. А, деньгами? Деньгами, конями, шубами, женщинами. Ну тем, что монголы брали, да? Монголы как бы, например, изделий роскоши они не брали, они не понимали в них кайфа, а коней понимали. Девки тоже, но опять-таки не чересчур девок. Давайте лучше ремесленников, да, которые умеют делать стрелы и мечи, потому что девки разлагают армию. Но какое-то количество девок, да, коней без ограничения - это всегда, да. Фураж, провиант, потому что это всегда пригодится, да. Оружие дорогое для аристократов и обычное для простых латников. Ткани, шубы - вот на это они были. Мягкая рухлядь, на это они были очень падки. Наш ничем откупиться. Вот такие-то дела. Так что я вас поздравляю с годовщиной битвы при Камке. И помните, нас многие боятся, не только монголы. Да, традиция бояться, да, устрашить со страхом великим, она жива. Что касается рыцарей и крестоносной эпопеи, как вам сказать? Конечно, были величайшие примеры нетерпимости. Рыцари, например, вырезали целые арабские деревни, сжигали евреев и арабов вместе в мечетях и синагогах. Это нехорошо. Я не собираюсь этого оправдывать. Чернь, которая шла за рыцарями и монахами, уничтожала целые еврейские городки и местечки, например, в Северной Франции, в Германии, в Венгрии. Это очень плохо. Они громили, кстати, и православных. Ну чернь, что вы хотите? Перепившиеся проститутки и городские люмпены. То есть он пять минут назад возносил на коленях со слезами молитву Богу, потом он вскочил, ему сказали, что можно ограбить еврея или там болгарина, еретика, да? И он вперед с колом. То есть в этом смысле чернь не надо идеализировать. Но если мы будем судить о крестовых походах не по худшим образцам, не по черни, проституткам, невеждам и фанатикам. Были эксцессы, никто не скрывает, но по лучшим, по рыцарству, то это, безусловно, величайший подвиг самопожертвования. Величайший. И ничего похожего ни один другой регион мира не знал. Вот это отличие западного мира от остальных. Вот такое вот стремление нести свою правду. Кстати, оно прекрасно сохранилось до сих пор. Воинствующее миссионерство. Только сменились виды вооружений. Вместо закованного в броню всадника с копьем сейчас самолет, там, танк, да? Но принцип тот же самый. То есть вы будете жить по нашему. Мы знаем, как нужно. Да, мы вам объясним. Это для вашего же блага. То-- это как бы такая вот парадигма западного существования от убеждения, что, конечно, истина пребывает только в католической церкви. Это тоже важнейшая черта западного образа мысли и западного образа жизни. И в великом рыцарском порыве этот фанатизм тоже был. Убей неверного для его же блага. Как вам нравится такой милый девиз? То есть неверному надо предложить креститься. Это говорит-- там первые тамплиеры спорят с Бернаром, даже не спорят, а дискутируют. А Бернар написал, помните Бернара, да? А? Который аскет и фанатик. Это он выдвинул идею Ecclesia militans, militans - воинствующая церковь, и сказал, что можно монахам брать в руки оружие, а рыцарям следует отречься от своих рыцарских привилегий. Обсуждают устав. Рыцарь спрашивает: вот мы когда берем в плен нашего рыцаря, то мы же обращаемся с ним по-человечески, ждем выкупа. Если выкупа нет, мы обращаемся все хуже, ну, чтобы он писал, чтобы прислали. А когда мы берем неверного, то как следует с ним поступить? Кто-то там из рыцарей, Гильом Арамский по прозвищу Медведь: да убить нахрен, что тут думать? Бернард, подожди. Надо предложить ему креститься, объяснить, что вот у него есть шанс спасти свою душу, объяснить ему основы христианского вероучения. [смеется] Да? Мусульманин. На своем великолепном арабском, да, чтобы он понял. А как рыцарь сам понимает вероучение - это отдельный разговор. Если он согласится, то его надо крестить и отпустить, конечно. Не боже упаси его тронуть пальцем. Это великий грех. Если он упорствует в заблуждении, надо повторить, но подержать его трое суток на хлебе и воде, на хлебе смирения и воде кротости. Не на баранине, к которой он привык, а на хлебе и воде. Если он после этого не крестится, то его, разумеется, следует убить, но не потому, как сказал Гильом, этот мясник, а для его же блага, этого неверного, потому что иначе он попадет точно в ад. А так у него будет шанс. Так у него будет шанс. Он может быть перед смертью скажет что-нибудь такое наше католическое. Хорошая доктрина, правда? Да. Мне очень нравится. Давайте дальше. Тевтонский орден. Там на заднем плане и монах настоящий. И вот видите, с таким большим крестом, ну, вроде гроссмейстера или магистра. Я не знаю точно, откуда это. Не из фильма, иллюстрация книги. Это что-то похожее на иллюстрации какого-нибудь Сенкевича. Помните? Огнем и мечом или что-нибудь такое. Но, во всяком случае, достаточно правдиво все изображено. Славянские народы не любили военных рыцарей, ни ливонских, ни тевтонских, потому что они стремились эти народы обратить в католицизм. В конце концов, Литву крестили. Литовцы крестились позже всех европейских народов. Да, отстаивали свое язычество, но в конце концов и их. А поскольку православие не считалось правильной верой, это была ересь, то католические миссионеры, когда крестили народы однозначно языческие: литовцев, ливов, были такие, пруссов, да, и всякие иные народы, они, кстати говоря, их полностью истребили в момент крещения. Потому что если враг не сдается, то его уничтожают. Да, именно так. В этом смысле кто крестился, как литовцы, те выжили. Ливы не захотели, ушли в леса, их истребили почти всех. Да, курши был такой народ, Куршская коса в Литве, пруссы в Пруссии. Их нет, сейчас там только немцы. Да? То есть вот это вот следы католической экспансии. Русские не хотели переходить в католицизм, не хотели, поэтому были столкновения. Российская историческая память по отношению к этим подвижникам креста, она неблагоприятная. Но мы должны это понимать в правильной исторической перспективе. Рыцари эти понимали, что они исполняют свой религиозный долг и, разумеется, не видели себя как захватчики. Вперед! О, собор. Хорошо. А вы говорите. Ну, если говорить о Западе, то, конечно, никак нельзя не обойти церковную архитектуру. На Западе и светская архитектура ничего, да? Все эти дворцы, палаццо, мосты. Это все тоже великолепно. Но, конечно, отличительный знак католического Запада - это соборы. Был стиль романский, потом его сменил вот такой готический, это стало как бы визитной карточкой Запада вообще и католической архитектуры. Но это, конечно, колоссальная вещь, это колоссальная вещь. Ничего похожего на православном Востоке не сделано. Один такой собор они воздвигли. Безусловно, это Святая София в Константинополе, которая сейчас турецкая мечеть. Не будем о ней говорить как о мечети. Это православный собор Святой Софии, огромный и величественный. Но он один был. Ничего похожего, конечно, ни в Румынии, ни в Греции, ни в Болгарии, ни в России, ни в, ну где еще, Армении, Грузии - нигде, ни в одной православной стране ничего похожего на это великолепие не было. А на Западе нет страны, где не было бы нескольких таких грандиозных соборов. Согласитесь, колоссальное сооружение. Юлечка сейчас нам по доброте покажет еще один. А этот как хорош! А? Изумительная вещь. А следующая? А вот этот какой? Вот это Реймсский собор. Город Реймс, Франция. Нравится? А вы говорите. А это какой? Это Миланский, да. Дом. Да. Хорош, да? Сооружение. Вот без, да? Но ведь и Кёльнский в Германии, и соборы в Англии, и Шартрский, Реймсский во Франции, Нотр-Дам в Париже, да, и соборы в иных странах, они ведь не намного хуже. Но это, конечно, грандиозная вещь. Но вы мне объясните одно: а как это можно было соорудить? На какие средства, прежде всего? Скажите мне как банковские работники, откуда бабло? Пожертвования. Пожертвования. Десятина. Десятина. И долги строили.Долго строят и у нас, но что-то ничего похожего нет. Да, видел я в Томске спортивный комплекс Юность. Его строят уже лет двадцать пять, но он вряд ли будет какой, как этот собор. Да, соборы строили не-неспешно, это правда. Могли строить пару сотен лет, но что же из этого не выходило? Десятиной, к сожалению, ничего не объяснишь. Десятина, э, ну вот налогооблагаемая база. Ничего, что я такие слова, да, произношу? Да, она ведь нам известна, потому что налоги собирались четко. Э, кто бы ни знал эту десятину, таких денег бы не собрали. Не забывайте также о том, какая мобилизация трудовых ресурсов. Это ж сколько надо людей оторвать одновременно, да? Один котлован ковкая, представляете себе, сколько надо одновременно, да, людей, сколько нужно каменщиков? Да каких, какой квалификации? Плотников, резчиков, ювелиров. А какие должны быть архитекторы? Я извиняюсь за такие слова. А расчеты? Оно же ни черт не рухнет. Это колоссальнейший взлет мысли. Соборы - отдельная тоже тема, так же как падшие ангелы. О соборах мы с вами в добрый час поговорим в следующем учебном году, если Бог приведет свидеться. Потому что это интереснейшая, длинная и очень любопытная тема. Почему в Западной Европе возникли такие сооружения и откуда ресурсы на их строительство? Ресурсы финансовые, ресурсы людские и ресурсы интеллектуальные. Как оно все вдруг, блин, возник среди довольно редко заселенного, достаточно нищего и бедного континента. Однозначно Византия была в тысячу раз богаче, а арабский Восток непредставимо богаче Византии. Ничего похожего нет. Ну да, там есть величественные сооружения, я согласен с вами, но ничего похожего там нет. Но вот удивительно, что такое возникло именно в Западной Европе. Это любопытнейшая вещь и одна из самых любопытных и загадочных страниц в истории католицизма. Знаете, в некоторых соборах орнамент на полу в виде лабиринта. Не сказали об этом? Это достаточно часто употребляемый мотив во многих рассказах, романах, в исторических трудах. И вот я присутствовал при любопытном разговоре. Спросил один человек: а к чему был вот такой лабиринт? Зачем его, э, делали? Куда он ведет? Какие вопросы должен пробуждать? И интересным образом ответил один, э, католик. Он говорит: лабиринт ведет только к постановке новых вопросов. Лабиринт ответы не дает. Лабиринт должен вывести тебя к новому вопросу, а тот еще к новому. И задав этот некий вопрос, ты должен выйти к ново-- к некоторому новому познанию мира. Какая интересная точка зрения! И какие же вопросы должен задать человек, разгадывающий лабиринты на полу Шартрского, Реймсского собора или Нотр-Дам в Париже? Вопрос: а как это вообще было построено? Как это построено, кто это построил? Откуда взялись, взялись люди такой квалификации? Вот озадачьтесь этим вопросом. То есть уже не важно, откуда деньги, важно, откуда руки. Нет, важно и откуда деньги, важно откуда голова и важно откуда руки. Все важно. Важно откуда ноги растут и откуда кошелек пришел. Все важно. Но ты просто правильно поставил вопрос. Лабиринт - это зацепка, и он ведет тебя не к какому-то там страшному секрету твоего богатства или успеха у женщин, а он ведет тебя к иному следующему вопросу, более правильному. А ты задай себе вопрос: а вообще кто это все построил, кто, для кого, как? Как это стало возможным, да? Фантастические вещи. А, собор же, как вы понимаете, как всякое культовое сооружение, очень хитро устроен, да? Там же каждая деталь имеет значение и метафизика католицизма высокая, она очень хорошо в соборе проявляется. С этого момента начался любопытный процесс на Западе. То есть Церковь как бы учит смирению, невежеству. Библию мирянин не читай, слушай во всем приходского священника, а на самом деле набирает силу иная тенденция, вроде и тоже религиозная, но не церковная. Вот в чем колоссальное отличие католицизма от православия. В православии долгое-долгое время, до девятнадцатого века, ну, в девятнадцатом уже все разложилось, религиозное было только однозначно церковным. А в католицизме нет. То есть можно, могли быть религиозные, глубокие духовные вещи, идущие вне церковной традиции. Так возник собор как памятник, собор как коды, собор как модель мироздания. И так возник университет - уникальное абсолютно учреждение, которого нигде больше в мире нет. Нигде больше в мире, кроме Западной Европы, не возникло военно-рыцарских орденов, нигде не возникло собора, вот такого сооружения такой грандиозности на столь раннем этапе и нигде в мире не сложилось университета как типа учебного заведения. Вот вам отличие католицизма. Здесь, конечно, колоссальную роль сыграло знакомство рыцарей-тамплиеров с каббалой и тот импульс, который каббала через масонство дала западноевропейской цивилизации. Это, безусловно, сыграло свою роль и очень мощную. Но если бы почва была не приспособлена, то и зерно бы не проросло. Как говорил сам Иисус Если зерно упадет на каменистую почву, то не прорастет. Зерно должно упасть на почву подготовленную. И то, что эти новые идеологические модели, новые векторы в развитии были восприняты на Западе, говорит о том, что Запад очень-очень далеко ушел вперед и в цивилизационном соревновании колоссально обогнал и исламский Восток, и православный Восток. И в этом его громадная историческая заслуга. Давайте посмотрим на город и университет, ибо город, безуслов-- ну, во-первых, это Ватикан, да? Вы узнаете? Да, да, вот он. Так. Не сразу, не сразу. Но, мне кажется, это было сказано. А где там вы, покажите. Вот там фотография. Понятно. Очень красиво. Но смотрите, вы можете возразить и справедливо: ну а разве Китай, там, Индия, Япония? Да, не менее красиво. Я согласен. Особенно Япония. Не знаю, как там арабский Восток, это, ну, как бы разные виды красоты нас по-разному трогают. Как бы красот-- в мечети тоже есть своя красота, я согласен. Но, конечно, японское понятие о соразмерности, о красоте, о гармонии, ну, ближе, наверное, нам, да, чем, скажем, арабско-восточное. Но согласитесь, вот такие вещи, они, конечно, наводят на мысль о вечности и о столице мира. Колоссальная вещь. Но это ж приводит к следующей мысли о том, что есть город. Ведь католицизм, как и все христианство, оно ведь, э, росло на идее библейской, что город - это плохо. Город - самое дурное. Город городов Вавилон надо проклясть. И вдруг город становится средоточием культуры. В городе собор, в городе университет. В городе все лучше. Городской воздух делает свободным. Это тоже средневековая европейская поговорка. Города были и покруче европейских: на арабском Востоке, в Индии, да, в Китае. Но нигде так не говорили. Раб не становился свободным от того, что он вдохнул городского воздуха. Вы знаете, европейский, э, эпизод из европейского права: если крестьянин, даже если он убежал от своего господина, сеньора, лорда и так далее, и он скрывался в городе и жил там, его не поймали один год и один день - все, все, над ним теряется всякая власть. Городской воздух сделал его свободным. Разве это не фантастика? То есть город начинает мыслиться не просто как место, да, людской скученности, не так, как это представлял святой Бернард, а город как некоторое-- новый этап, некоторый новый этап в человеческой цивилизации. Вот отсюда такие города и возникают. Щелкнем. Вам это не нравится, да, Маша? Но люди заслужили. Вы полагаете как: надо подбросить вязаночку хвороста или, наоборот, залить огнетушителем? Посмотреть. А? Посмотреть. Посмотреть в смысле как они портятся? Ну, это не очень быст-- не очень долго, к сожалению, потому что дымом все заволакивает. Да. Кстати, дым такой густой, специально добавляли мокрые дрова именно для того, чтобы народ не смотрел и не испытывал таких садистских восторгов. Да. А что с ними уже сжигали? Их убили, а потом сжечь? Вы знаете, некоторых убивали, да, у-у-удушивали. Либо в тех случаях, когда человек соглашался, там, признать часть своей вины еретической, либо он откупался. Тогда палач перед тем, как зажига-- ну, зажигали огонь, огонь вспыхивал. В этот момент не видели зрители, что там происходит, и палач его потихонечку удавлял. Дальше он уже горел вполне мертвым, что было, конечно, полегче. Но некоторые нет. Кроме того, вы же не забывайте, некоторые из тех, кто здесь стоят, были убежденнейшие еретики. Вы думаете, это все невинные жертвы? Хо-хо. Это были люди, которые убеждены были, что за ними правда. И они орали постулаты своей веры до последней секунды. Они не соглашались ни на какие помилования. Не забывайте об этом. У нас абсолютно ложное впечатление от инквизиции как о страшной репрессивной машине, которая карала принципиально невинных людей. Это полная ерунда. В подавляющем большинстве жертвы инквизиции были виноваты. Это были реальные отступники с точки зрения католической доктрины, и это были опаснейшие еретики. Я когда почитал, к чему еретики призывали, что еретики проповедовали и что они делали, когда у них, э, оказывались развязаны руки. Слушайте, инквизиция - это просто голубки, это ягнята по сравнению с тем, что, что творили еретики. Мы этого недооцениваем. Это отдельная тема наряду с падшими ангелами и соборами про ереси. История ересей, их развитие, их духовная подоплека и их, э, предпосылки политические, военные, исторические. Откуда они такие возникали? Почему массы людей огромные, сотни тысяч они охватывали? Что люди искали в этих ересях? Да. Но это ж сотрясало и Западную, и Восточную Европу. Но если вы считаете, что инквизиция - это скопище негодяев вроде гестапо или НКВД, вы думаете абсолютно наоборот. Нет, это был абсолютно оправданный шаг Со стороны церкви, который помог сохранить единство церкви и, э, уберег Европу от ужасных невероятных бедствий, от полного хаоса и анархии. Увы. Следующий тоже будет рисунок веселый. Типа ведьма? Ну типа да. А вот, а этих-то бедных за что? А чего они тут бедные? Были довольно зажиточные ведьмы. А почему, значит, э, ведьм нельзя трогать, да? Конечно. Обоснуйте вашу точку зрения. Отец Порфирий, протоколируйте. Отец Игнатий, пожалуйста, хворосту и побольше. Да, да, да, да, да. Нет, а почему надо? Давайте возьмем- А почему нет? А как с ведьмами, по-вашему, надо поступать? А чем, а чем она плоха? Так. Летает по воздуху. Летает по воздуху. Кто забирает- Большинство — это просто бедные, несчастные рыжие женщины, которые, там- Почему рыжие? Там даже не рыжие. Ну, я так. У какой-то женщины там хороший был урожай. Говорили, что она продала душу дьяволу и она ведьма. И вот этих мужчин посылали на нее, вот этих инквизиторов. Вам так нравится. Нет? Вы что-нибудь скажете? Потому что девушки говорят от души. А вот кто-нибудь скажет хоть немножко от головы, да. Хотите сказать, откуда орава, вот- Секундочку, секунду. Она орала еще не так, да. И дефекация, моче - все было с удовольствием, конечно. Скажите нам, пожалуйста- Летали по воздуху. Да хрен ли с этим. Ой, Марин, не говори så. Это были воздухоплаватели. Ну, летали. Отступницы от веры. А? Они были отступницы. Вот Оксана говорит: вот благочестивая жена, да, кот-- кто найдет, цена ее выше жемчуга, да. Да, да, синьора Оксана, да именно так. Это были отступницы. Значит, смотрите, кто были ведьмы. Во-первых, ведьмами были женщины, которые сами себя такими считали и которые совершали разного рода обряды, в том числе колдовские, шаманские и так далее. Они были в каждой деревне. Но. Они были в каждой деревне. Как относились крестьяне к ведьмам? Ненавидели люто. Ведьма это всегда та, что-- кто что-то отнимает. Ведьма отнимает урожай с полей, отнимает молоко у коров, отнимает мужскую силу у парней и у мужиков, отнимает красоту у женщин. Э, она отнимает благосостояние, там, мир в семье. То есть очень плохая женщина. Зачем она это делает, ссссухая ветка? Из зависти, прежде всего, из зависти. Ведьма не обязательно рыжая, но какая она может быть? Как правило, кого назначали в ведьмы? Или самых красивых, то есть маргиналов, либо самых уродливых, либо самых уродливых, да. То есть женщина мейнстрима- В качестве килограмма. Да, да, да. Значит, все присутствующие здесь дамы, конечно, были бы зачислены в ведьмы как самые красивые в своей весовой категории. Но вообще как народное сознание устроено? Каждый, кто отличается, но отличается разительно. Вот эта такая красивая. Почему? Она продала душу дьяволу. Да, почему все мужики к ней льнут? Может, они и не льнут. Бабы оговаривают со зла. А эта, а эта уродливая, страшная, кривоногая, всю жизнь прожила в девках. Она завидует, над ней все смеются. Да, злобно высшучивают. Знаете, какие бывают бабы. Она реально завидует, она реально вредит. Как она вредит, насколько эти ее наговоры, заклинания эффективны - хрен его знает, но люди верят, что она вредит. Поэтому вы это воспринимайте все как реальность. Большинство ведьм были абсолютно убеждены в своей ведовской, ведьминской природе. Были случаи самоговора, в том числе вопиющие. Без всяких пыток бабы рассказывали, как к ним прилетал дьявол, там, с чешуей, с этим. Вот это откуда? До сих пор непонятно психиатрам, историкам, этнографам, что случалось с этими женщинами. Но самое убедительное объяснение, читал я у одной замечательной женщины, одной из провозвестниц феминизма, научного, я имею в виду, не политического, а научного феминизма. Такая Айлин Пауэр, гениальная баба. И она была первая женщина, которой предложили кафедру истории в Кембридже. И она отказалась ради своего мужика, любовника ее, который был ее моложе на двадцать с чем-то. Почему? Тьфу, я не хочу слышать никаких оправданий. Юлия Фердинанды, оставьте это. Ей предложил капитал. Все. Да, вот, кстати. Да, вот, кстати. Так, я попросил бы не срывать заседание. В общем, Айлин Пауэр, она абсолютно гениальная была женщина, э, оставившая целый ряд изумительных трудов. И она очень много занималась женщинами маргинальными: ведьмами, проститутками, монахинями. То есть те, кто были на обочине жизни. И вот она, например, писала такую вещь: кто были эти бабы, которых вот в России называли кликуши, кликуши, которые орали, выкликали, да? Это были не девушки. Девственницы в кликуши не шли, но рано овдовевшие молодицы. Вот девушка вышла замуж и, видимо, удачно. Живет с молодым мужем, все нормально, радость, брак, секс, все в кайф. И тут какая-то случается хреновина. Ну, война или эпидемия, или он уехал и не вернулся. При тогдашней жизни это было сплошь и рядом. Но не тогда, когда она понимает, что он ее бросил. Тогда она понимает, что это он сволочь, а он пропал. Или он сгинул, ну, там, на пожаре, в стихийном бедствии. Или барон позвал на войну, он не вернулся, и никто не знает, где он вообще похоронен. И она получается хуже всех. Она получается соломенной вдовой. То есть ей как бы и замуж не взять еще раз, она не вдова, вот о муже нет вестей. Сгинул, но вроде, но труп это не нашли. А раз нет, не нашли трупа, нельзя отпеть, нельзя выдать свидетельство о смерти. Потому что католическая церковь очень бюрократическая структура всегда была. И вот эти соломенные вдовы молодые, которые понимают, что они теперь уже в цветущей молодости лишены навсегда всех радостей секса и брака, потому что никто не разрешит им вторично выйти замуж. Ее бы взяли, но ей нельзя. Да? А она никогда, естественно, ни о чем, ничего о муже не узнает. Вот у этих формировался самый тяжелый комплекс. И от этой неудовлетворенности физиологической и психологической, от ощущения как мне, блин, не повезло, почему именно на мне вот так вот тяжко легла на меня десница Господня. У них рождалась мысль, что они прокляты, а отсюда один шаг до мысли про дьявола и то, что им больше всего хотелось, дьявол с ними делал. Ну, это понятно все, да? Сублимация. И им хотелось быть счастливее всех, могущественнее всех. Они на самом деле самые презираемые, несчастные. К ним всегда первые все приставали, сказали, что ну, такая же, она, конечно, доступна, а они совершенно не были расположены там к такому проститутскому образу жизни. Наоборот, они как раз вполне порядочные, да? То есть, вот, вот такая вот ужасная жизнь не по заслугам вроде. А вот солилось такое. Оно формировало в этих женщинах вот такие черты. И вот они-то и становились этими как бы, ну, подругами дьявола. Вот они в этих своих горячечных фантазиях, они рассказывали все эти страсти, как прилетал к ним дьявол, как они носились на шабаш, какие там насилие дьявол с ними там творил и как они там себя при этом чувствовали. Вот такая штуковина. Вот это мне кажется убедительно. Но это только часть. А так-то насчет ведьм, э, это не такое простое явление. Не надо понимать так, что любая ведьма это была заранее, так сказать, облыжно обвиняемая существо, а реально могла вредить, реально могла вредить, делать все для того, чтобы навредить. То есть надо идеализировать. А потом, кроме того, понимаете же, были же исследования вполне серьезные. Были инквизиторы тупые невежества. Они говорили так: ведьму надо связать и бросить в воду. Если она утонет, значит, порядочная женщина, тогда класс, надо отпеть в церкви. А если всплывет, то понятно, что ей помогает дьявол. Тогда надо высушить и сжечь. Были такие, но не надо, как некоторых пишут в исторических учебниках, всю инквизицию так описывать. Это абсурд. В основном было следствие, были допросы, была колоссальная процедура. Никого не осуждали иначе, чем по показаниям трех свидетелей незаинтересованных. Главы инквизиционных трибуналов были люди очень грамотные, образованные, толковые. Перечитайте "Имя розы" какой там, да? Вот этот самый главный то герой, который раскрывает, в конце концов, все эти штуки. Так что вы не думайте, что этих всех по первому навету соседки: Нюра сказала про Клаву, Клаву тут же волокут на костер. Вы что! Кроме того, за ложный донос можно было и самой пострадать. Поэтому все это было вполне, вполне регламентированная процедура. Но если уж признавали, то тогда, конечно, жгли. Кроме того, вы знаете, что еще не учитываете? Вы не учитываете огромного количества сумасшедших, которые не получали никакого лечения в Средневековье и которые жили среди обычных людей. Мы сейчас этого не замечаем, потому что психиатрия с раннего возраста фильтрует, и мы не видим, почти не видим имбецилов, идиотов. Они изолированы от общества. Мало дебилов, даунов, но они есть, но их в обществе мало. А они же все жили среди людей. Никто их не фильтровал, они считались такими же. И вот он что-то брамочет, улыбается при слове дьявол. Он даже не понимает, о чем речь. Все, конечно, на костер. Вы имейте в виду и это. Но если это, конечно, немножко жестоковато звучит, но это тоже был момент социального очищения. То есть инквизиция брала на себя роль отбора, чтобы эти люди не выходили замуж, не женились, да? Ну, как-то их, вот. Ну, конечно, сейчас их не истребляют, не жгут, а сейчас их просто общество изолирует. А тогда нет, они жили среди всех. И таких тоже было много среди тех, кто шел на костер. Ну и наконец, были сознательные еретики. Вы не представляете себе, какие это были гады. То есть еретики были очень плохие. При всем либерализме Оксаны, которая склонна почти любого простить, даже она бы осудила бы таких людей однозначно. Эти проповеди разрушать церкви, топить священников в крестильных чанах, да, ходить на четвереньках, размазывать собственное дерьмо по телу. Это называлось жить благочестивым образом жизни нашего праотца Адама. Вам нравится такая проповедь? А? Были нормальные. Нет, ну как нормальные? Были еще более крайние. Были люди, которые говорили, например, ну, нормальные с точки зрения, там, на четвереньках не ходить, дерьмом не мазать, но все поделить. Это был классический припев западноевропейских коммунистических ересей. Все поделить, все отобрать и поделить: жен, деньги, скот, зерно. Ну, мы понимаем, к чему привело. В одной стране уже взяли и поделили. Значит, вот эти вот коммунистические ереси, конечно, вы правы, их ересиархи вдохновлялись идеей справедливости, но это было бы однозначно привело бы к полному тупику и к разорению. Как по-вашему, не-- надо было бороться против таких ересей? Ну конечно. Нет, ну как-то все в одну кучу сложили. Они же все разные были очень. Ну конечно, разные, но в основном, э-э-э- Страдали одинаково. Они страдали одинаково в том случае, если они начинали представлять интерес для господствующей структуры, как, как все маргиналы. Даже как-то турецкое государство под ними ересь. Разные католические ордена в разное время обвиняли в ереси. Потом эти обвинения снимали, эти обвинения снимали. Но если доходило до костра, значит, дело было серьезно. Дело было серьезно. В основном было три лозунга, под которыми выступали ереси. Первое — это возврат церкви к евангельской простоте. Этот лозунг самый хороший. А? Тамплиеры на ереси? Да. Ну, их обвинили там черт вообще знает в чем, еще дьявол к ним приле-- ну, там вообще рука что. Они во всем признались, потому что их чудовищным образом допрашивали. Вот этому Жаку де Моле, любимцу Оксаны, да, старику, епископу, аристократу и рыцарю, ему сожгли ноги на допросах до колен. Можете себе представить? Ну так вот точно так же допрашивали- Нет, нет, их допрашивали не так. Пытку применяли только в самом крайнем случае. Все было регламентировано в этом вопросе. На тамплиеров обрушилась всякая чудовищная репрессивная машина. Это был королевский суд. Это был королевский суд. Абсолютный, какой вам-- у вас есть историческое образование? Зря, зря. А хотя, может быть, и нет. Тогда бы вы все забыли, конечно. [смеется] [смех] Абсолютно верно. Это был королевский суд, суд Филиппа Красивого, мерзавца и негодяя, мерзавца и негодяя, беспринципной твари. И он санкционировал эти пытки. Если бы судил церковный суд, кстати, папа даже хотел смягчить, но он был слаб против короля. Такие-то дела. Пытку применяли, да, применяли, но в крайнем случае, и не по любому поводу, и не сразу. Безусловно. Поэтому все вот эти вот страсти про пытки инквизиции применяли к закоренелым злодеям, а злодейства были. Вот смотрите, первый призыв, под которым ересь выступает: вернуть церковь к евангельской простоте. Это самое лучшее из ересярховских девизов. Это хорошо? Ну, оно вроде и неплохо, но для церкви это означает гибель. Ну что церковь все раздаст? Ну как, а соборы кто будет строить? Без накопления богатств, как вы думаете, возможно сооружение, например, тех соборов, которыми мы все вместе восхищаемся? Ну нет, конечно. А организация хотя бы одного похода или католической миссии, или всего прочего, нет, разумеется. Поэтому церковь не могла раздать богатства, она делала-- папство, церковь делали сильные ходы в смысле учета этих интересов. Например, францисканцы, принципиально живущие в бедности. Но вся церковь как структура жить в евангельской простоте не могла. Это означало ее крах как институции. Поэтому, конечно, если такие, в этих призывах упорствовали, люди шли на костер. Хотя вроде тут не было никаких таких ужасных, да, призывов. Но это коммунизм, это шариковщина, как у Булгакова Шариков: все поделить, да, собрать и поделить. Второй призыв был очистить церковь от разнообразных- Пороков. Чего? Пороков. Ну, не столько даже пороков, сколько нововведений. То есть вот это второе. Вторая вещь была куда хуже всего, потому что она мешала церкви идти в ногу со светом. А нововведением она обвиняла, объявлялось все. Например, можно ли церковнослужителю преподавать в университете? Ну, конечно, можно, да. Или можно ли, чтобы библиотека была не только в монастыре, но, скажем, в университете или у светского человека, можно ли мирянам читать Библию, ну и так далее. То есть, на самом деле, выступать против нововведений, выступать против прогресса — это вроде, с одной стороны, и неплохо, а с другой это путь в тупик. И, наконец, третье. Это как раз желание ввести всякие нововведения и, как правило, самые чудовищные, начиная от этих экстравагантного, там, адамитов, когда, значит, в веревках размазывая дерьмо, жалобно скулить при этом, как в раю, и кончая всякими такими, ну как сказать, нововведениями, которые вроде по внешнему своему виду безобидны, но они разрушают церковное и каноническое единство. Видите ли, какая штука. Тут надо учесть такое. Три минуты и все заканчиваем. Мы почти все картинки посмотрели. Учесть такой момент. Еще три минуты посидим? Религиозная доктрина и церковная институция — это как плотина. Вот пока нету трещин, то она и держит. Проковырял отверстие в мизинец толщиной. Ну, казалось бы, вон какая плотина, а тут мизинец, все, плотине конец. Как только первая струйка воды вытекла толщиной в спичку, так конец всей плотине. Это просто вопрос времени. Католическая церковь это прекрасно осознавала, поэтому на нововведения она шла крайне неохотно. Некоторых людей сожгли, например, за то, что они предлагали не так молиться, не так там провозглашать хвалы, по иному строить религиозный ритуал. Для нас это пустяки. Для нас что то, что то не имеет значения. Но если бы это нарушилось, с точки зрения церкви, это был бы опаснейший прецедент, это была бы дыра в плотине. Поэтому такие люди тоже шли на костер. Имейте в виду это. Как-то неправильно. А? Я не согласна. А вы как думаете? Ну, в том плане, что вы говорите, что ересь это что-то довольно-Безусловно, были злоупотребления. За столько лет, за сотни лет не могло не быть злоупотреблений. Злоупотреблений нет только в советской и российской милиции. Это две организации, состоящие исключительно из одних ангелов. Посмотрите все советские фильмы, вы найдете хоть одного плохого мента? Да, это, но за этим исключением рыцари верных сынов Феликса, бля, Эдмундовича Дзержинского, все остальные люди, которым дана в руки власть над другими людьми, репрессивные органы, у них есть колоссальный соблазн этой властью злоупотребить. Поскольку люди не ангелы, то этой властью злоупотребляли. Среди инквизиторов были фанатики. Это правда, я это признал. Вот. Знаете, я не католик, но я хочу объективно посмотреть. Были фанатики среди фа, инквизиторов, были садисты. Это тоже правда. Среди инквизиторов были негодяи, которые использовали свое положение для того, чтобы обогатиться или свести счеты с врагами. Вплоть до того, чтобы отомстить той девке, которая ему отказала, и он из-за нее пошел в монахи. Это задокументированные случаи, но мы об этом знаем, потому что сама церковь их разоблачила. Таких людей смещали. Но это было, безусловно. Кроме того, была глупость, была тупость, было стремление угодить начальству. Ну, все, как всегда. То есть основная суть, что все-таки церковь - это институт, который, в принципе, необходим. Инквизиция - институт, который необходим церкви, я бы так сказал. А уж нужна ли церковь, это уж каждый сам решает. Но инквизиция на том этапе была церкви абсолютно необходима, иначе бы не уцелели. Стек. Да, ну, вот книжечки сжигают, видите? Ну, вот это хорошо ли? Наверное, нет. Вот это, кстати, вызывает у меня гораздо больше негодования, чем сжигание людей. Вы меня можете, конечно, обвинить в как, ну, меня в излишнем гуманизме никто ведь не упрекал. Нет, да, правда, да. Насчет гуманизма, это, конечно, не уреакционить, да. А я думаю, что двуногие, ну, вообще их забить. А вот книг- А книжки жалко. Книжки жалко, правда, да. Книжки, то есть дело в том, что жгут разных, а книжки пишут лучшие. Книжки пишут лучшие, да. И книжка — это есть средоточие человеческого гения. Душевредные, вредные для спасения. Да, да. Вот с таким, с такой формулировкой, с такой формулировкой их и жгли. Это плохо. К сожалению, вот это, вот этот эпизод никакому оправданию, к сожалению, не поддается. То, что Католическая церковь это инициировала и сжигала и свои книги своих же монахов, которые считала еретическими или, как вы замечательно вспомнили, душевредными, либо мусульманские, либо античные, либо еврейские сочинения. Это правда, и это очень плохо. Именно из-за этого Церковь заслужила, Католическая, заслужила репутацию гонительницы просвещения, что в высшей степени несправедливо, ибо Католическая церковь инициировала создание университета и вдохновила его. Но из-за вот таких вот дел, которые люди помнили сотни лет, из-за конкретных обвинений в адрес мыслителей или движений каких-то интеллектуальных. Вот Джордано Бруно так сожгли. Конечно, этого делать не следовало. Его не поняли просто. Это ж было массовое явление. Нет, это не было массово. Нет. Если бы это было массово, не уцелела бы ни одна библиотека. Но сжигали. Пьера Абеляра, например, заставили сжигать. Кстати, Бернард на этом настаивал. Это не в его честь, блин. Абеляра заставили сжечь его книги собственными руками. Он жутко переживал и говорил, кстати, что он скорее бы сам зашел на костер. Это очень плохо. Ну да, что было, то было. То есть Католическая церковь не отличалась мягкостью никогда. Огнем и мечом. Самопожертвование полное. Если люди не жалеют себя, они не пожалеют и других. Это, так оно и было. Это такая вот железно-кровавая организация. И поэтому костры инквизиции, костры книг - это тоже то, что было, к сожалению. Увы. Но из песни слов не выкинешь. Надо просто понимать пропорционально, что с одной стороны, соборы и университеты, с другой стороны, не бывает медали с одной стороны, и инквизиция, и костры с книгами. Стек. О! Что это? Это баня. Никто не вспомнит, что это? Охрана. Ну, чтобы мужики не вели себя плохо, признали на них в присутствии женщин. Ну, хорош ерничать. Не узнаете, нет? Это крестовый поход, который граф Симон де Монфор выиграл против альбигойцев и взял город Тулузу, их оплот. Да. И вот эти еретики катары, они же альбигойцы, вот они, значит, в грусти своей идут на костер, но не каятся, не каются. Тут, кстати, тоже, раз уж вы такие ревнители исторической истины, то расскажу вам или не надо? Ну, может, все-таки. Ну хорошо. Оксана дала санкцию. У Симона де Монфора спросили: как мы отличим еретика в Тулузе от доброго католика? Они же одинаково одеты и говорят все на своем южно-французском диалекте. Да. Как отличить одного от второго? Это же не то же там мавр, сарацин, еврей - не видно. И он сказал гениальную фразу, в которой, конечно, такой дух католицизма, вот такой, как вы его хотите видеть, он тоже есть. Он сказал: "Tuez les tous, Dieu connaîtra les siens". Убивайте их всех. Господь узнает своих. [смех] Да, это, что было, то было. Да, да, да. "Le bon Dieu connaîtra les siens". Это хорошо. А, ну не, всех не убили, но многих сожгли. Но альбигойская ересь разрушила бы Францию, поэтому это тоже надо понимать. Э, так же, как и патарены, катары, вальденсы и все эти прочие ребята. Э, ну вы перечитайте "Имя розы". Мне кажется, это лучший роман о Средневековье. Я вам его не рекомендовал, потому что я же вам дал слово рекомендовать только рассказы, а "Имя розы" - это роман. Но если вы интересуетесь вообще западноевропейской культурой, то есть западной, вообще европейской культурой, и в том числе, например, средневековым мышлением, то, конечно, ничего лучше "Имени розы" нет. Кстати, я вам советую почитать "Имя розы" и посмотреть фильм. Это два разных произведения. Абсолютно. И то и другое очень здорово. Фильм талантливый, а книга гениальная, но они о разном абсолютно. Э, ну такая вот интересность. И Умберто Эко, да, вы помните, Умберто Эко написал "Имя розы". Там это все очень хорошо описано. И там что такое ересь и нужна ли инквизиция, и надо ли сжечь. Уже с позиции современного итальянского, очень умного и образованного интеллектуала, профессора Умберто Эко. Да, надо. Никакого другого выхода нет. [хмыкает] Ну, город как средоточие, так сказать, всех европейских, а, благ цивилизации и, наконец, университет. Это то, остался один слайд у нас, это будет кораблик. А университет - это то уникальное и лучшее, что западная цивилизация породила в своем лоне. Да? Обитель знания. Можно вопрос? Да. Если Церковь так боялась, ну, не боялась, но, по крайней мере, препятствовала серьезному прогрессу, потому что видела в этом возможный подрыв, так, собственных устоев, зачем учреждать университет, где однозначно, собственно говоря, будет прогресс этот и произрастать? Ни в бровь, а в глаз. Вот такими точно словами на соборах спрашивали, да, благонамеренные прелаты, да, епископы, мол, пусть отец Вальдемар объяснит нам свою позицию. Вот отец Александр прибыл из Констанцы, да. Вот он спрашивает, да. [смех] Но университеты-то они будут учить тому, как они хотят, а не как мы хотим. И как, и что, это неизбежно, да. И синьора Оксанита, и, э, аббат Александр абсолютно правы. Абсолю-- это неизбежно. Если мы разрешим, то труба, это надо понимать. А почему Церковь на это пошла? Потому что Католическая Церковь, в отличие от Православной, никогда не была единой. Именно ее многоуровневость, ее, э, отличие структурное. Она состояла из разных людей. Были люди консервативные, а были люди инновационные. И значительная часть западноевропейского духовенства находилась под сильным влиянием инноваторов, иллюминатов. Те, которые жаждали просвещения, да? Политически они могли называться масонами или каменщиками, или как угодно. А концептуально это были иллюминаты, люди, которые жаждали просвещения. Сами монахи были таковы, лучшие из них. Поэтому в самой Церкви вызревали силы, которые к прогрессу с неизбежностью вели. Чтобы Церковь не разорвалась, Католическая Церковь, кстати, как саморегулирующийся механизм исключительный по гибкости и мощи, исключительный, она пережила тысячелетние потрясения и стоит, слава богу, и не собирается плавать. Да? Протоиерей, но тот же раскол на, там- На про-- на протестантство? Протестантство. Это ж тоже было- Это была колоссальная error, да, это было следствием злоупотребления определенной части католического духовенства. С другой стороны, это было че-- естественное стремление немецкого народа к самоопределению. То есть там было и то, и другое. Хотя вы абсолютно правы. Злоупотребление духовенства, особенно при том отвратительном папе, да, стремление содрать последнюю копейку, продажа индульгенций - отвратительный жест. Это все было, и тут тоже из песни слова не выкинешь. Профанация монашеского звания. Было, было. А лютеранство - это тоже ответвление? Нет, лютеранство - это протестантство. Лютеранство - это ответвление протестантства, ибо Мартин Лютер - это правовестник протестантства. Да. Так вот такие дела. Э, ответить на ваш вопрос, Александр, на первый, да, второй вопрос сейчас, а первый очень интересный и глубокий. Я бы сказал так: внутри самой Католической Церкви были силы, понимающие, что прогресс неизбежен и только на его путях можно адекватно ответить на вызовы времени. Если все время говорить будущее Католической Церкви в ее прошлом, это путь в тупик. Поэтому консерваторам надо оставить свое, монастырь, а для инноваторов сделать новое. То есть идти, потому что все равно оно сложится. Но если мы хотим, чтобы инновации не были все сплошь светскими, как оно получилось в России, где все новшества стали антиправославными. Так это почему так вышло? Потому что православие заняло однозначно тупорылую позицию. Мы отказываемся с вами обсуждать. Католицизм - нет. Потому университеты прекраснейшим образом были католические еще в четыреста пятьдесят и продолжают быть таковыми во многом. Вот почему. История католицизма гораздо сложнее Западной Европы, чем история православия. Ибо в силу каких-то причин, а, у нас же там еще, блин, да когда же мы закончим? [неразборчиво] А там рыцарский турнир, без синьоры Оксаниты за кого они будут драться? Хорошо. Оксаниточка, извините нас, там. Ну, нас - это меня, конечно. Но вы лучше извините их. Меня невозможно простить, да. Нет, извините что я вам помешала. Счастливо. Закончим, когда лицу, да? Не будем откладывать. Ну давайте еще чуть-чуть пострадаем после таких рассказов. Я вас вдохновил на страдания, да? [смех]Западные народы оказались, э, способными выдвинуть колоссальные институты, которых не сложилось вот на Востоке. Ну вот институт рыцарства, институт вольных школяров, вагантов, студентов, ученых, которые ради истины готовы обойти пол-Европы пешком. Ничего такого не было на Востоке. То есть западная жизнь оказалась гораздо более разнообразна. Вот если мы говорим об отличии Востока от Запада, то знаете, в чем главное отличие? Не в том, что кто-то лучше, кто-то хуже. У этих туалет, у этих нет. Эти моются, эти реже. Это все вторично. Запад гораздо более разнообразен, несравненно. А на Востоке всегда господствовало стремление к унификации, к однообразию, а Запад - нет. И вот это вот разнообразие, оно и в количестве орденов. Оно, если хотите, и в огромном множестве самоуправляющихся городов - явление, которое ни один другой регион не знал. Каждому городу нравы, права. Каждый имеет свой ум, голова. Понятие права личности, которое не возникло ни в одном регионе мира. Какая, нахрен, личность? Какие у смерда могут быть права, у бабы, у еврея, у цыгана? Но вот западная ментальность говорила: у всех есть права, все божьи дети. Вот эта каббалистическая идея очень непростая для восприятия нигде не нашла такого отклика, как на Западе. Что у всех есть права. Да, люди не рабы короны, а люди - граждане. Они имеют право избирать парламент, а парламент, э, например, регулировать короля. У Церкви нет монополии на истину. Ни у кого нет. Университет есть место, где каждый может учить, как он хочет. Такое не могло родиться на православном и исламском Востоке, только на Западном. Именно в силу разнообразия каждый считал себя суверенной личностью. Мне кажется, с этого начинается. Сейчас мы ряд суверенных личностей усечем. Попросим Юлечку щелкнуть. О! А это рыцарский турнир. Вот дух спорта, соревнования, самоутверждения. Ради чего рыцари дрались? Женщины. Что женщины? Ради женщины. А, ради женщины, да, да. Не сошлись в трактовке Писания. [смех] Насчет тех, кто дрались, ну, вернее, скажем так, состязались, не сойдясь в трактовке Писания, это были школяры. Диспуты между школярами и монахами были жуткие, до мордобоя. Это был точно рыцарский турнир, но по другому поводу. Но дрались они не из-за дамы, конечно. Что ж, школярам было неприлично, вот, а из-за, там, пива, водки, вот, из-за таких более ма-- э, материальных вещей. А рыцари как существа возвышенные, конечно, ради красавиц. Вот. Что, как красавицы вознаграждали рыцарей? Подумайте много раз. Ортодоксальный ответ не подходит. Платок каким образом? Красавец, с балкончика. Забудьте о балкончике. Это дочь архитектора? Платочек. А еще что? А там какая-то- Перстень, нет такой? Не-не, перстень - это было очень серьезно. Женщины придумали специальную штуковину в дизайне одежды - отстегивающийся рукав. Он назывался по-французски манш. La manche - это рукав. Она, когда рыцарь побеждал и подъезжал к этому настилу, на который-- Ксюша называет балкончик. Это был настил бревенчатый, на котором сидели самые знатные дамы и в том числе та, ради которой он дрался. Они бросали ему платочки или, там, цветы. Это пожалуйста. А та, ради которой, но она прекрасно- А у нас- Инна. А Инна ни-ничего не знает о женщинах. Это такие существа. Они хорошо знают, ради ко-- когда ради них дерутся. Да, да. То вот тогда он, он затормаживал коня, подымал копье. Так он держал его наклонно, тут он его подымал вертикально. О, ужас! Доктор Фрейд в этот момент отдыхал, и она отстегивала на грозах, на глазах у всех рукав. [смех] Да, от платья. Нет, там оставалось еще, конечно, какие-нибудь кружавчики и одевала на этот, на его копье. Потом он его целовал. Да, были сюда потрясающие случаи, когда рыцарь выезжал сражаться в рубашке, которую ему давала возлюбленная. Знаменитая рыцарская поэма о рубашке Бланш. Женщина по имени Бланш, да, дала рыцарю рубаху, и в ней он был непобедим. То есть он снимал все кольчуги и на голое тело одевал рубаху Бланш с этими кружевами. Вот все стремились его убить, естественно, такого гада. А он владел оружием так, что он их всех вышибал из седла. Да, и в этой рубашке, но и в ней уже он и принял смерть. Такая рыцарская поэма о том, что человек грубо нарушал все кодексы, и сама Бланш рисковала жизнью. И потом, когда он умер, ее возлюбленный, она, естественно, покончила самоубийством, как подобает благочестивой даме. А, но вот этот момент был такого триумфа и его чувства к ней. При этом никаких шансов на нее он, естественно, не имел. Он ее любил платонически и не требовал никакого иного вознаграждения, кроме однажды сброшенной с балкона рубашки. Вот такие были времена. А, как загорелись глаза у красавиц. Да, эти времена мы вернем, но не скоро. Юлечка, еще один шов, пожалуйста. Трубадур поет дамам, видите, гадюка какая. Ну о чем он поет, надо говорить? Без крыльев летитЕдинственное, что когда мы показывали монахов, я не слышал таких жалоб. Да, сколько бы монахов мы ни показывали, ни собор тогда чуть ничего не закрывал, хотя стоял в той же точке. Я вот так и сидела. Но стоило показать дамского угодника, да, лысого хрена с мандолиной и двух красоток, которые слушают его, развесив уши до состояния полной перпендикулярности закрылок в плоскости крыла, то тут, конечно, была поставлена на вид. Да, это трубадур, он же менестрель, он же миннезингер. Ну, у них там масса всяких, труве, множество названий, да? О чём они пели? О любви. Правильно. А ещё о чём? О любви. И наконец, ещё? О любви. Да! Да. Причём это была исключительно любовь платоническая. Это отдельная тема наряду с нашим собором. Вы это знаете? Абсолютно. А сохранилось большинство их трубадурских песен. Это уникальнейшее явление наряду с всеми теми темами, которые мы наметили. Отдельная колоссальная тема - это трубадуры, их возникновение, история их поэзии и сама их поэзия как таковая. Любовь трубадура принципиально не должна была быть удовлетворена. Если бы вдруг дама ответила бы ему взаимностью, ну, не там как бы, как мы все думаем, да? А там, я не знаю, послала бы ему знак надежды. Там, приходите сегодня под балкон, да. Возможно, там-- а, ну, балкон, так все ж- Ну, под, под. Под, да, да. А там уж там лестницу или там простыни я вам как-нибудь спущу. То, конечно, он был бы безумно огорчён и этой даме перестал бы служить. То есть трубадур выбирал в качестве объекта служения принципиально недоступную даму. То есть он мазохист, получается? Нет. Нет, он- Он любил. Так и то, и то, и другое я даже не желаю слушать. Зоя и Юля, две любимицы мои, говорят такую художественную неправду. Да, не, не, не протоколируйте это. Не был он никаким мазохистом. И не было это, конечно, фальшью. Это было искренне, это он так понимал любовь. Дело в том, что любовная поэзия как жанр существует только в западноевропейской литературе, и она возникла именно вот в определённый период. Но любовь плотская считалась уделом простых людей: крестьян, кучеров, солдат. Ну, о чём там петь? Любовь возвышенная- Она всегда безответная, так что ли? Минутку. Любовь возвышенная - это любовь церковная. О ней поют монахи, когда, например, поют гимны Богородице. Это ж тоже гимны любви. И в известном смысле они были такие экстатические, что вполне могли пройти как признание в любви. Трубадур поёт о любви романтической. Это Эрос, это не агапе, братская любовь, это Эрос. Но! Это Эрос принципиально без удовлетворения. То есть он может ходить по кабакам и по девкам, и это его личное дело. И придя от этих жутких девок, потом настроить мандолину и петь своей красавице о её недоступности, о том, что она подобна утренней звезде. О том, как велики его страдания, хотя он ничего не делает для того, чтобы его страдания уменьшить и не собирается делать. Это условия игры. Это такой жанр. Здесь есть понимание литературы как жанра и всё разнообразие жанров. Что такое жанр в литературе? Это игра. В жизни ж нет ни повестей, ни романов. Есть нерасчленимый поток. А нам нравится, когда есть жанр. Что такое детектив? Мы что, не понимаем, что если бы на город Оксфорд обрушилось столько убийств, сколько раскрыли, да, бедные там Эркюль Пуаро и капитан Гастингс, то его вырезали бы нахрен просто этот город. Но мы же читаем и смотрим. Это условия игры. В этом особенность тоже западного мировоззрения. Это высокая мера условности. И это такая вот любовь, как служение. Но говорю вам ещё одну фразу для затравочки, поскольку вы сегодня много вытерпели и заслужили. Игра в шахматы вам известна? Да. Какая самая сильная фигура? Королева. Ферзь. Она называется по-русски правильно ферзь, а иной раз называют и королева. А ведь шахматы - это отображение средневековой битвы, верно? Королева в ней самая сильная фигура. В битве-то? Да конечно, все же за женщин. У неё, может, ничего нет за женщин. Нет. Заметьте, как беспомощен в шахматах король, как реальны, да, пехотинцы, которые там только вперёд, да, но может дослужиться. Как сильны слоны. Это же индийская игра. Как лихи кони, да? Как мощны там ладьи, вот эти туры, да, башни, которые прорубаются. А самый главный - это совсем в игре шатрандж, которая прообраз шахмат, это совсем не королева, это визирь, это советник короля, который стоит от него рядом и может поспеть в любую точку. Вот его потеря означает конец партии, как правило. Верно? Это в него превращается тот солдат, который дошёл до конца. Вот тогда в этом есть смысл. Как солдат может превратиться в королеву? Трансвестит? [смех] Но согласитесь, это пол-- это полный абсурд. А вот когда солдат дослуживается до маршала, до визиря - это нормально. Так ферзь же - это королева. А когда же ферзь, когда визирь, ферзь, когда великий визирь стал вдруг королевой? Он стал таковым при европейских дворах. И Элеонора Аквитанская, любимица некоторая- Элеонора Аквитанская на своих поэтических турнирах, она это впервые ввела. У нее были живые шахматы. Мальчики изображали там пешки, да, всадники, ну, слоны. Слонов было мало, были какие-то изображения, но так все как бы было такое сражение, да? И, значит, двое сидящих там направляли фигуры. Вот она настояла, чтобы главной фигурой стал не мужик какой-нибудь там бородатый, хитрый, да, военачальник, визирь, маршал, а королева. И это полностью переменило не только шахматы, но и европейский взгляд на мир. Тогда получилось, что все из-за женщин. Получилось, что женщина сильнее всего на свете. Это полный переворот в мировоззрении. С одной стороны, воспевание романтической любви без ее плотской основы, а с другой стороны, шахматы как самая интеллектуальная игра, это же не для конюхов, для элиты. Но там ты понимаешь, что женщина, она самое главное существо. Офигительные вещи происходили в эпоху трубадуров среди западных людей. Нигде больше в мире такого не наблюдалось. Как нет нигде такой любовной поэзии, как на Западе. Ну такие вот дела. А женщины что делали? Кто там вдохновлял? Женщина вдохновляла разным образом. Она вот выходила такая красивая вся, да? А он воспевал ее неслыханные прелести. Я думаю, эти девушки, если бы певец попросил бы оказать благосклонность, я думаю, после разумной борьбы минут пять согласились бы, да, эту благосклонность оказать. Но он не просил, как правило. Если трубадур это делал, он превращался в посмешище. Его изгоняли из трубадурской гильдии. Вот такая штуковина. И все это вместе привело к поэтизации рыцарских ритуалов. И видите, кто посвящает в рыцари юного человека? Да, иной раз это были и заслуженные воины. Правда, иной раз и короли, и военачальники. Очень часто это была женщина. Вот удивительная роль женщины в западной цивилизации. Роль королевы не только на шахматном поле, а королевы мыслительной. То есть женщина заняла в помыслах громадное, гигантское место, как она не занимала до этого ни в одной иной, а, среде, скажем так. Окей? Ну, последний щелчок. А что, да? Любая женщина могла быть, посвятить? А он сам барон или король. Нет, конечно, не любая могла быть. Или, скажем, если он был простой барон, она была графиня или герцогиня. То есть она была, могла быть сестрой, дочерью или даже женой его сюзерена, да, его властителя. Но это была женщина, и он принимал от нее военные знаки отличия, да, военную присягу. Вот что такое женщина. Поэтому в этом смысле Ксюша где может утешиться, так это только в Западной Европе. Только в Европе. Да, только в Западной Европе. Это карта, прообраз будущих географических открытий. И, наконец, то, что сделало Европу великим континентом. Только в Западной Европе научились строить такие хреновины. А потом научились строить вообще все то, что мы видим. Ибо весь технологический прогресс - это, конечно, Западная Европа. И только в девятнадцатом, двадцатом он дошел до иных мест, а до некоторых так и вовсе не дошел. Корабли, которые могли бы переплыть через океан- А китайцы? Строили, строили. Нет, не умела. Китайцы строили и доплывали. Чжен Хэ доплыл, доплыл до Европы. Вы правы. Но они же не пользовались этим и не извлекли из этого никакого блага. Дело ведь не в том, что только умели построить, но стремились проплыть. И их влекло и любопытство, и жажда утвердить крест, безусловно, и жажда обогащения, и жажда славы ради своей женщины. И весь этот дух экспансии, который в целом дает вот этот вот западноевропейскую закваску. Корабль, летящий по волнам, - это, конечно, символ западноевропейской цивилизации. Неудивительно, что он в гербах и на эмблемах столь многих городов. Вот это и обеспечило Европе впоследствии цивилизационное преимущество. То есть начинали все из равных условий, а пришли к разным результатам. Вот такие-то дела. Ну, я ужасно извиняюсь, мы на целый час задержались. Это беспрецедентно даже для нас. Но католицизм мы полностью исчерпали в рамках наших разговоров и можем смело идти на каникулы. Как это? С чистым сердцем.
