Христианство. Часть 3. Проклятые вопросы

Сейчас я буду вам, Ленкин. Здравствуйте. Не, оно совершенно [шепотом] Секретность. Ну приседал, так я бы не разговаривал. А, это, так сказать, принципы функционирования религии. То, о чем мы говорили с вами в прошлый раз. Но в прошлый раз было сумбурновато. Я был веселый. [смеется] Вы были такие все возбужденные. Иии, ну и поскольку я так понял по вашей реакции, в своем высаживающем сознании я отразил, что вы не очень это все восприняли, потому что для вас материал все-таки новый для большинства присутствующих. Я думаю, вот надо нарисовать. Тогда будет ну понятно вообще принципы функционирования любой религии. А скажем, христианство, о котором мы сейчас непосредственно говорим в первую очередь, и кстати, и личность Павла, и его, так сказать, громадность его, можно сказать, подвига и достижения, которые он сделал, да, создал практически заново религию. Не на пустом месте, не на пустом, мы отметим, но все-таки он практически в одиночку. Ааа это вот в масштабе его личности выступает еще более, так сказать, рельефно. Вот. Что надо учесть? Религия отвечает на фундаментальные ответы бытия. Всем, в чем смысл жизни, которые любой человек, конечно, задает рано или поздно. Ну только совсем уж или уж такие забитые, что прямо вот, как говорил Солженицын, живут об землю рожей. Ну, как-то вот так крестьяне, какие-то рабы или люди, настолько уже закосневшие в своем самодовольстве то ли от денег, то ли от своего знатного происхождения, то ли от осознания своей там страшной гениальности, не знаю, от разных причин. Им кажется, что как бы вообще вопросов задавать не надо. Жизнь создана исключительно для них, но это до первого как бы случая, когда жизнь с ними сталкивается по замечательному-- замечательной строчке из стихотворения “Кулак судьбы открыл ему глаза”. Вот в этот момент как бы люди прозревают. Бывает порой очень тяжело, особенно когда случается не с самим человеком, а с кем-то из его близких, например, с детьми. И люди по-иному смотрят. До этого, так сказать, многие, может быть, и не задают такого вопроса, проклятых вопросов, да? Но подавляющее большинство, конечно. Вопрос, как они, так сказать, могут осознать ответ на этот вопрос и кто может ответ на этот вопрос дать. Наука, конечно, нет, потому что наука озабочена совершенно другими вещами. Политика только косвенно. Утешителем человека выступает практически только одна религия. Вы все знаете цитату. Смотрите, пока переверните, положите ее фейсдаун. Да, послушайте меня пока, да. Оригинал то как хорош, да? [смеется] Копия не передает, Ленкин, согласитесь, как опытный критик. Ну да. Ну вот, Ленкин умеет похвалить, за это я его безумно ценю. Сказать изысканный комплимент. Вот, а цитату Маркса вы помните, что религия есть опиум для народа? Угу. Это же классический, так сказать, советский вариант. Усеченная цитата обрезана. А дальше-то что он говорит? Религия - последняя пристань утешения человека в этом мире. Опиум - это же наркотик, который утешает боль. Но сейчас болеутоляющих средств больше. А раньше, представьте себе, да, в ситуации, там, когда человек дико страдал от целого ряда болезней или, например, когда там операции делали, это страшное дело, как их делали раньше, практически не было наркоза. И в этом плане опиум, он был практически единственный известный в девятнадцатом веке, да, когда писал это Маркс, из эффективных наркотиков, да. Опиум облегчал человеку страшную боль и страдания. В этом плане сравнение с религией очень правильное и уместное. И точно так же верное сравнение, что на религию подсаживаются как на опиум, как на наркотики, и она становится частью, так сказать, ну, как наркотик частью обмена веществ, метаболизма, да? И человек уже не может без этого. Так и здесь. Ну, если вы наблюдали людей искренне религиозных, они, конечно, сильно отличаются от нерелигиозных, скажем так, да? Дело не в церковности, кто там куда ходит, а именно в убеждениях. Человек, который пребывает в религиозных убеждениях любых, конечно, психика у него деформирована. Это однозначно. По сравнению, ну, скажем, с нами, да, условно. Не называя нас нормальными. Что большой вопрос, кто нормальный. Но по сравнению с теми, кто, так сказать, религиозных убеждений не придерживается, мы не поймем друг друга, потому что мы живем в разных мирах. Для него существуют вот плоскости бытия, которых для нас нет, а для нас существуют, ну, скажем, способы познания действительности, которые он не признает. И мы никогда не договоримся. Любая религия психику, психику деформирует. Это надо понимать. При этом, так сказать, сектанство возможно больше, но только, может быть, от того, что они чувствуют себя гонимыми. А в принципе, любая вера начиналась с того, что она была сектой, потом разрасталась, давила остальных, у ней самой возникали секты. И так это вечный процесс, он всегда будет, да? Идиотское выражение, существующее исключительно в совет-- в российском законодательстве, тоталитарная секта - это собачий вонючий бред. Любая религия тоталитарная по стилю мышления, она не может быть плюралистической и свободной. Религия не предлагает, а навязывает свои точки зрения. Она не предполагает обсуждения, она предполагает, что ты в это веришь, а не обсуждаешь и отвергаешь. Поэтому это по определению тоталитарная идеология. А что такое тоталитарная секта знает только этот пьяный кабан, который этот, всю эту иди-- весь этот идиотизм придумал с совершенно конкретной целью давить все, что не РПЦ. Давить все, что не православная церковь русская, да? Вот. Так что имейте это в виду. [вздыхает] Мы живем в эпоху, когда религиозности почти нет в обществе в нашем, ну, скажем, в Европе, в Америке, да, вот в тех местах, которые мы относим к своим цивилизационным очагам, религиозность почти исчезла. В Европе ее вовсе нет, в Америке - да, в Северной и в Южной. Но когда мы вот, например, ну, скажем, предприняли бы путешествие по Штатам, по, ну, по соседним Штатам Америки, да, и поехали бы на юг, на севере почти нет таких вот, на юге, на юге, да, в южных штатах живут евангелисты, пятидесятники, очень крепко верующие люди во множестве. Там протестантские общины есть белые, есть черные, но они не факт, что дружат между собой, но верят очень истово. То я уверяю вас, что, так сказать, наше общение с ними было бы очень затруднительным. Гораздо легче нам было бы поговорить с кем угодно там, с какими-то хиппи из Калифорнии, с хипстерами из Нью-Йорка, с интеллектуалами из Бостона, с бизнесменами из Филадельфии, с кем угодно, но не с людьми, которые [прочищает горло] вот истово верят в какие-то вещи. Это сразу, значит, у нас, ну, мы же все оперируем определенными ярлыками и наклейками. Значит, клеймо фанатика. Да, в общем-то, это и не клеймо, так и есть. И для как бы нашей системы мировоззрения, а, его взгляды немало приемлемы. А почему тогда был такой бешеный успех у проповеди христианства? До конца мы не знаем пока ответа на этот вопрос. Я не уверен, узнаем ли когда. Потому что вот уже прошло две тысячи лет, а все вопросы по-прежнему гораздо больше, чем ответов. Но, возможно, один из ответов, только один, который объясняет этот очень сложный такой многослойный феномен, религиозность была массовой и поголовной, и религия была вот в Римской империи методом, вот реальным, единственным методом утешения. Утишения скорбей, да? От слова тишина и утешение, да, consolation. Утешение в несчастьях, в угнетениях и во всех, так сказать, несправедливостях, которыми мир так богат. Но давайте глянем на схемку. Сейчас посмотрим вот последовательно. Я постарался расположить более-менее логично. Сейчас посмотрим, что вышло из этого. Значит, слева фундаментальные, видите, какой почерк, оцените вообще, кто-нибудь скажет слово вообще? Никто. Да вот так- Женский. Это женский? Ну, замечательно. Ни хрена себе. Значит, фундаментальные вопросы человечества, они же прокляты. Проклятыми назвал их Достоевский. Это хорошая формулировка, ну, потому что прокляты в том плане, что они человека мучают, а ответа на них можешь не найти. И слева ответы, причем не вообще религий, потому что религии дают разные ответы, на самом деле, а, но именно христианской религии, которые вот мы разберемся, откуда они взялись. Что-то из иудаизма, что-то он придумал сам, что-то пришло из Ирана. В чем смысл жизни? И справа, да, синеньким, а, у вас не видно. Ну, стрелочка там - достичь спасения и блаженства. Да, значит, римские, греческие установки жизненные они не предполагают, что жизнь имеет цель. То есть для них жизнь принципиально бессмысленна. Человек - игрушка в руках злокозненных богов. Они ссылались на замечательную фразу из Еврипида: "Ничто так не радует богов, как вид человеческих страданий". Или фраза из Софокла тоже не менее прекрасная: "Боги более всего помогают человеку, когда он идет навстречу своей гибели". То есть боги - существа человеку ну никак не дружелюбные. Сколько он их ни ублажай, они не любят его, презирают и с удовольствием наблюдают, как он сам копает себе могилу и приближается к какой-нибудь пропасти. А в трагедии Еврипида "Вакханки" это блестяще показано, как там бог Дионис доводит до полного краха семью царя, который его не признает, не признает вообще богов и Диониса. И он вообще так четко показывает, кто есть кто из людей. Там, как бы, закрывает, как это сказать, насылает на него такое видение, на этого царя Амфиона, и кажется ему то быком, то узником, то странником. Тот его велит заковать в цепи и говорит: "Ну, бога что-то радом не видать", - говорит царь богу. А тот говорит ему прекрасную фразу: "Он здесь, он частичка, ты не видишь. Не видишь". И потом, значит, начинается праздник вакханалия, против которой возражает царь, чтобы женщины не ходили там и не теряли своего самомудрия и человеческого облика. А, конечно, они идут. Туда же идет его мать, жена, и он, значит, идет смотреть с этим Дионисом, только уже в другом облике. Тот, естественно, освобождается от всех цепей, смотрит на все это и в конце этой вакханалии, когда женщины в полном безумстве и в состоянии такого абсолютного экстаза, который, как говорят, был им присущ во время вакханалии, да, вот эти менады, вакханки, говорят, руками разрывали животных. Не знаю, как к этому относиться. Вот возьмите мороженую тушку курицы и попробуйте разорвать. И телефонной справочник. Ну как вот руками разорвать? Ну, это фантастика. Значит, или у них там, ууу, не даже не удесятерялись, а в тысячу раз возрастали силы. Или это, конечно, преувеличение. Не знаю. Не готов вам сказать. Мало знаем об этих обрядах. А, ну, они там, значит, теряли, значит, всякое такое, так сказать, женское целомудрие, шастали голыми, хватали мужчин. Кого-то там они использовали по назначению, а кого-то, значит, разрывали тоже, как животных. А, то есть вели себя как одержимые. А женщина же существо смирное, тихое, да, по-гречески. Понятно, сидит в гинекеях, в женской половине дома, никуда не ходит. А тут снятие всех запретов. Вот не только для мужчин, да, для мужчин сняли другие боги, а Дионис снял для женщин. А, и вот, значит, царь Амфион, когда против этого возражает, чем за это платится? Дионис насылает на толпу этих баб, женщин, которые пребывают в состоянии этого вакхического экстаза, насылает на них видение, что этот царь - это вовсе не царь и вообще не человек, это лев, лев. И они его разрывают. Его родная мать отрывает ему голову и водружает ее на жезл Диониса Тирс, который гордо несет в город. Прекрасное. Только представьте себе, да? Во-первых, то, как это драматургически сделано. Во-вторых, что такое боги по отношению к людям и каков триумф. То есть боги никакого милосердия не проявляют, никакого ни к людям, ни к существам низшим. Вспомните, как Аполлон поступил с Марсием, да? Выиграл состязание, но вывернул наизнанку шкуру, повесил, чтобы та издавала звук. А Афина с Арахной, которая бросила ей вызов, получив паука, да, плела паука. То есть вот такие вот существа. [вздыхает] Боги античные. В этой ситуации человеку надеяться не на кого. То есть социальная обстановка безнадежна, римский сапог все задавил. Какие восстания? Там восставали маленькие племена вроде галлов, евреев, армян. Все задавливалось. Восставал гигантский Египет, и там они долбили. То есть римская военная машина несокрушима, и народ как бы пришел в полное отчаяние. Значит, вот постоянно надо вот жить вот в такой ситуации с римским чван-чванством, с оккупационным режимом, с рабством, с чудовищной несправедливостью, которая всегда связана с произволом солдатни и вообще с любой военной оккупацией. На богов надеяться не приходится, потому что они только смеются над тобой. И в этой ситуации приходит человек, который говорит: "Все не так, ребята. Тех, кого вы считаете богами, это идолы или выдумки вообще. Над ними даже смеяться не надо, потому что это порождение вашей фантазии детской. Ни-никого этого нет. Или это бесы, бесы, которые морочат вас и сбивают вас с пути. А настоящий Бог, он милосерден, и он любит вас, и он благ по отношению к вам. Он настолько вас любит, что он послал единственного своего сына на смерть за вас, а тот бестрепетно за вас смерть принял". Ну, конечно, такая проповедь это полная революция. И для людей, способных услышать это, был-- особенно был именно для не еврейской, а греческой части, да, эллинистической, скажем, части, это была, а, идея абсолютно фантастическая по новизне. Оказывается, миром правит милосердный Бог. Представляете себе? А мы-то думали. То есть это, э, ну, переворот ментальный. Это они там три тысячи лет, они представляли себе, что боги - это вот олимпийские жители, да? Ну, это же мы знаем из греческих мифов. Вот только оказывается, что ничего этого нет, а есть где-то там в заоблачных высях некий Бог Отец, и он настолько, значит, любит человечество, что готов вот заповеди справедливости и милосердия утвердить для всех, кто в это поверит, кто просто поверит, и все, да? Не надо никаких жертвоприношений. Вот поверь всей душой. Ну, это колоссальный заход, колоссальный просто. И на вопрос, в чем смысл и цель жизни, как отвечали греки? Живи, где тебя поставила судьба, исполняй свой долг. Если ты горшечник, лепи горшки, воин, иди на войну. Там кто ты? Раб - работай и не гневи господина. Ну, кто ты есть? Корабельщик - плыви и не бойся бури. А философы утешались философией - удел очень немногих - о том, что жизнь бессмысленна, награда жизни в ней самой. Ну, кого это может утешить? А Павел говорит: "Я знаю, в чем смысл жизни. У жизни есть цель и смысл. Я вам скажу, в чем". Важнейшая вещь. И он говорит: "Цель в том, чтобы достичь спасения. Потому что понимаете, как дело обстоит", - говорит им Павел, - "скоро придет второй раз Божий сын судить со славой его народы. Первый раз нам его распяла злокозненная малая группка людей. Я даже не хочу говорить, Лена все время меня шпыняет за антисемитизм, но в общем, из ваших, да, кто еще мог распять? Идея, что можно убить Бога мне приходит в голову, именно что это чудовищная насмешка над любой теологией. Как может любой народ, будь он хоть самый жидовский, убить Бога? Разве Бога можно убить? Но фигня, убили. А, да, вот такие они падлы. А второй раз уже не удастся им. И он, значит, со славой будет сидеть, судить всех. И вот тогда будет суд. Идея всем понятна, да, суд по делам. Тогда вот праведник предъявит рубище свое с заплатами, да, черствый сухарь и заплесневелую воду, зато чистую душу. А богач не откупится никакими дорогими тканями, золотом, верблюдами, которые в иглиное ушко, и богатствами. И праведник, естественно, восторжествует, а этот погибнет. Значит, куда денутся злодеи? В ад, конечно, где будут вечно гореть в огне. Это полностью, вот сейчас вот дойдем до этого, полностью соответствует этой плоской примитивной мудрости, которая есть во многих местах Ветхого Завета. Мы на чтениях говорили об этом. В тех местах, где вот Второзаконие, да, мы читали об этом и у Исаии, и у Даниила. Веди себя праведно - все будет классно. Если ты ведешь себя плохо, то ты погибнешь. Это прекрасно любой человек знает, что это совершенно не так. В жизни это тысячу раз опровергается. Значит, Павел это повторяет: нет, нет, нет, вы просто не так поняли. Вы думали в этом мире, а это будет в том. Ааа, это же другое дело, в том то же понятное дело, там, конечно, восторжествует. И вот там-то и будет награда. Но эта жизнь короткая, а та вечная. Ну так имеет смысл постараться. Вот ради вечного спасения и блаженства. А праведники идут в рай, естественно. Там существовали тогда споры, что это будет за рай. То ли это будет царство Божие, ааа, течение так называемое хилоизм, и латиняне называли его милленаризм. Тысячелетнее царство Христово. Кстати, тысяча лет - это ж кажется человеку что-то так много. А сколько этих тысяч уже прошло? Я же не говорю про космический масштаб. Люди, да, его не понимали, но даже в историческом тысяча - не так много лет. Вот раз и нету тысячи. И что? Сюда пришел, стали жить по-новому? Нет, конечно. Все это рассказы. Вот. Либо говорили, значит, здесь все кончится на Земле, ааа, нечестивые пойдут в ад, где будут там тысячу лет. Хотя Бог же вроде ад уничтожил, он же сошел туда, ну, и освободил праведных. Но по этому поводу у христианства я вам расскажу, полнейшая существовала неразбериха в его, так сказать, установочных положениях. Но для большинства было понятно: нечестивые будут корчиться в аду, черти с раскаленной сковородкой прямо в попу с первой попытки. В общем, ужасно будет. А праведники будут смотреть сверху, радоваться, во-первых, такому зрелищу. В общем, конечно, веселит любое сердце. А во-вторых, сами они будут там жить среди таких же праведников в раю, ааа, петь песни, ходить там среди райских птиц. Ну и вообще будет полный кайф. Ну, так что выбрать? Вечное страдание с чертями и сковородками и кочергой или вечное блаженство? Ну, понятно же, да, значит, вот такая стоит перед человеком довольно простая ситуация. Да, вот что ты выберешь, да? Выбери жизнь. Вот это он предлагал людям такую нехитрую систему. Совсем нехитрую, да? От греческих, эээ, рассуждений об утешении философии это все бесконечно далеко. Это приближение к уровню совсем простых людей. Но благодаря этому миллионы и пошли, потому что миллионы, они же совсем простые, и с ними надо именно так и говорить. Сложности они не поймут. А вот если так, они понимают, ради чего я должен сейчас страдать и воздерживаться. Для того, чтобы через малое время, когда ты умрешь и предстанешь на суд, а может, ты еще даже не успеешь умереть, а Бог уже придет, и так все равно будет суд, да? Только, так сказать, там с тобой индивидуально, а тут всеобщее, вообще грандиозное, чтобы ты имел чем оправдаться. Вот. Таким образом, христианство отвечает на коренной вопрос: в чем цель и смысл жизни? В обретении спасения, в спасении души. Опять-таки появляется идея души, потому что тело понятно куда девается, оно гниет. Но люди ж любознательны. Могилки многие разрывали. И что там происходит с телом, всем ясно. Поэтому сказать, что это, значит, вот тело тоже там спасется не получалось. Можно было сказать: после Страшного суда душа вселится в тело, и человек телесно воскреснет. Ну, это ж невозможно проверить. В это, допустим, там кто-то верил, да? Некоторые верят до сих пор, хотя, конечно, эта вера страшно поколебалась. А раньше все верили поголовно в такое, в телесное воскресение. А вот душа, она же как бы вроде и бессмертна. И это, собственно говоря, никто особо не оспаривал. И вот бессмертие души - это постулат, который разработали греки, очень подхватили евреи, особенно фарисеи. И идея о том, что душа бессмертна, она стержень всех европейских религий, потому что если она смертна, то тогда получается весь тезис огромный о посмертном воздаянии и наказании, он не работает. Что ж будет наказываться? Плоть все равно сгниет, а душа вроде как, душа вроде бесплотная, а страдать будет по-плотски. То есть она хоть и бесплотная, но водой не выпишешь. Это уже интересно, какую плоть она там приобретет. И тут множество вопросов, на которые христианство предпочло не отвечать или говорить: "Вы знаете, а вы откуда такой вопрос взяли? Не подскажете нам, с чьего голоса вы поете? Не надо отводить глаза, смотрите на следователя. [смех] Я думаю, имеет смысл применить пытку легкую, знаете. Покажите ей инструмент, и она признается. Правда, вы же не будете запираться. Зачем вам страдать за других?" А негодяя этого мы найдем, и это дьяволов слуга, вы понимаете, да? Расскажите, кто вам сказал. Вот таким путем. То есть они уходили от ответа. Но это ж настолько нелепая выдумка, вы понимаете, да? Это все набор мифов. Но есть мифы красивые, поэтичные, есть мифы совершенно нелепые. В христианстве потрясающий набор абсолютно нелепых мифов. Есть очень красивые мифы. И вот это один из самых нелепых, конечно, про ад. Ну как? Потом такой вопрос: ад и рай сейчас существуют? Этот вопрос я задал монахам. Я вам рассказывал, да, в монастыре Латрун двум замечательным французам за все хорошее. Ну, что вы ожидали от молодого народа? Да, они меня вином поили там, бренди латрунским. [смеется] И решили убить. А я, значит, и спрашиваю: у меня к вам, значит, ребята, есть вопрос. Они говорят: да, конечно. Мы очень подружились. Я говорю: ад и рай, они сейчас работают? [смех] Он говорит: конечно. Что они сказали? Конечно. То есть праведников, праведники в раю, значит, торжествуют. Но Катюха, как опытный богослов, знает. Они должны открыться только после Страшного суда. До этого как можно до суда, как бы, не бывает же осужденных до суда. Нужно. Это ловушка, в которую христианство само себя загнало. Значит, получается, ада и рая сейчас не может быть. Не вот сейчас, две тысячи лет. А как пужали. А что вы ответили? Я сказал: просто, ребята, мне интересно. [смех] Сказал я, придав ли-- абсолютно без усилий, придав себе выражение дурачка. Не надо сильно над мной стараться. [смех] Я говорю: я, блин, ничего не понимаю. Вот как это? Это же должно быть после Страшного суда, after Last Judgment. Они говорят: да, чувствуя, что я начинаю трезветь. А вдруг пропустили. Трезветь. Не-не-не, страшного не было, это однозначно. [смех] Ад был на земле, допустим. [смех] Люди себе устроили ад. И, кстати говоря, какая страна, как наша, может об этом с большим основанием сказать. Но страшного суда не было точно. Если бы он был, так этих сук половина бы была. Не все тогда. Вот вопрос, да? Да. Получается, да, а чего бояться, да? Значит, а где души, да? А все эти, а чистилище? Просто нету ада, и там никто не может страдать, потому что его там, там вообще, ну там готово оборудование, все, да? [смех] Котлы. Не, они проверяют, там опрессовка, да, они там завозят раньше дрова, сейчас там газ. Причем Газпром увеличивает. [смех] Но, но ни-ничего не может работать. И в раю тоже там все эти, да, ангелы, кастратики, розочки. Но это не заселено ничего. Как пионерский лагерь, да, до заезда детишек, потому что не было Страшного суда. А формально все должно работать только после Страшного суда. Совершенно невинный вопрос. Ну так, в перерыве между жбанами. Ну уж приходится ему как-то. Я не знаю, видимо, нет, не приходилось. И они как бы пришли в полное уныние. [смех] Я вспомнил рассказ гениальный, да, там из этих средневековых, когда сатана во всем блеске своем решил, значит, искушать смертных и всех он их легко. Ну что такое смертные против него? И он столкнулся там с простаком, которого звали фра Джованни, а это был прямой ученик святого Франциска, который был настолько прост, что его ну никак нельзя было ни за что, да, ущучить. И они, значит, он гулял, этот фра Джованни, а тот переоделся епископом с золотым посохом. И Джованни, рассказывал я вам эту легенду, да? Угу. Значит, подумал: вот это, наверное, был святой человек в жизни, да? Сейчас он праведник, у Бога ходит в золоте. И сказал: отец Святой, как здорово встретить вас на этом чудесном лугу, где вот птички, где цветочки. Ну, птички, цветочки - это все из Франциска, который все это обожал. Птички, цветочки, жил этим и фра Джованни, да, значит, брат, он тоже пытался ему подражать. Тот говорит, ну и стал его спрашивать. Ну, конечно, совсем его соблазнить не получалось из-за крайней его простоты, но тот под конец сказал: счастлив ли ты, брат Джованни? И тот, он же не умел врать, он сказал: святой отец, скажу вам правду, сейчас я уже не так счастлив, как был до нашего разговора. Вот ваши вопросы смущают меня. Посеяли вот смятение в моей душе. Теперь я не знаю, как мне быть. И тому-то стало так жалко. И думает: хер мне, полно же вообще мудаков, ну что я с ним, да? И он сказал: утешься, брат Джованни, ибо я злой дух. [смеется] Расстроил. Великолепный рассказ, совершенно чудесный из Золотой легенды, так называемой. В католицизме есть такие изумительные в этом плане. [смеется] Сатана пожалел бедного брата Джованни за простоту его, да, и сказал: я злой дух. И тот сказал: а, ну тогда понятно. Опять обрел счастье, пошел среди цветочков. Вот таким путем, да. Значит, я выступил в такой роли. Что я мог сказать этим двум ребятам? Скажите мне, пожалуйста, тогда извините, раз уж меня как-то задела очень история с районом. В ней есть французская кровь. Куда тогда спустился после смерти же Бог тоже был спуститься в ад, да? Там, значит, праведников оттуда. Почему он должен спуститься? Не, он спустился в ад. Сошествие во ад было, да, по Евангелию. Да, значит, он уже тогда был. Ну, видимо, явно. Но кто-то там пребывал? Вообще вопрос. Видимо, те, кто не христиане. А тогда никого было, не было христиан. Да. Да никого христиан. Тоже вопрос. Такой вопрос задавал Пьер Абеляр. Она идет по правильному пути. Тут один шаг до костра. Прекратите. Да, отец Игнатий, идите поближе сюда и бросайте курить, сейчас огонь понадобится. Во-первых, не беспокойтесь. Ничего не будет. Мы хотим вам добра [смех] и приглашаем сотрудничать со следствием. Здесь все вам сочувствуют. Вы понимаете это? Да. Мы верим, что вы добрая христианка. Что касается орудий, которые вы видите на столе, да, вы дергаете, это ну просто так, потому что мы забыли убрать. Да. А, теперь скажите нам, сестра. Ну что? Первый раз пронесло. [смеется] Крепки ли вы в вере? Вот уж не знаю. Ааа! Вот это и вопрос. Да. Ну, я продавил чуть-чуть под нажимом. Серьезно, Леночка. Дело обстоит вот как. Христос спустился не в ад, нет, а потому что слово ад - это ж по-русски один перевод. Тут фигня вся в переводе. Ад, который стали говорить, ну, в христианском смысле, да, называется Геенном. Они были видели долину Геенном. Геенна. Да, да. Да, долина, где просто этот самый горел мусор, да, иерусалимский мусор и гореть в долине Геенномой, вообще в Геенноме, да, это был страшный позор. Ну, с трупами, скотомогильники. Ну, ужасная, да, смерть, вернее, посмертная участь, скажем так, да. Ужасная посмертная участь. Вот что означало Геенном. А потом это стало геенна огненная и стало символом ада. Посмертная участь в том смысле, что если тебя туда, грубо говоря, мертвое тело твое туда кидают. Да. Но это ужасно, да? Значит, получается ну ты совсем как бы поскотеньки, да? Леночкина, налей мне кипяточку, пожалуйста, будь любезна. Вот что люблю приходить сюда, да, несмотря на все. Тут кипятку, холодной воды, пожалуйста, любой. Буквально означает, что гореть в аду - это вот- Это та вот- Да, да, да. Первоначальное значение гореть, да. Гореть в аду - это гореть в долине Геенном. Да, вы ее увидите, ну, все тут почти все видели. Люба, кто там такая? Юлька. А Юлька не была. Я до этого- Да, я показывал тысячу раз. Ты что, Катюш? А я до этого туда ездила. Ну так и ты видала. Все, кроме Оли. Я была. Да, но не с нашего ракурса. И Костика. Ну, Костик, вы тоже бывали? Нет, не были. Ну только ты, да. Вот только вы. Два раза видела. А мы- Я вообще не был. [смех] Это мы вам устроили. Вернее, не столько мы, сколько дамы, конечно. А мы чистилище такое легкое. А дамы могут настоящее устроить, в этом я не сомневаюсь. Значит, смотрите, это вот за стенами Иерусалима такая лощина, она есть до сих пор, только сейчас там, конечно, никакого ада нет. Мусульмане же об этой всей фигне не знали. Они завтроили там- А там были, там были, наоборот, султанские сады и бассейны. Бассейны, да, то есть там было место отдыха. Ну, там же хорошо, зелено, да. И, а потом стали там, значит, уже спустя много-много лет, сейчас там концерты устраиваются под открытым небом. Да, да, да. Летом любимое дело там. Ну, если вы, вот мы в последний раз видели кучи стульев. Видели, да, помните? Угу. Ну, конечно, зимой нет, а летом там и, значит, оркестры. Это там очень популярно в Израиле, как в Лондоне почти, да. Тут каждое, скажем, воскресенье, ну, в Израиле, в пятницу, как правило, а, или наоборот, вечером в субботу, да, когда уже религиозные подтянутся, когда заканчивается суббота. В общем, в религиозном Израиле не любят музыку тоже, да, но они все вот не могут сказать. И даются концерты, ну, бесплатные. И, значит, платит мэрия Иерусалима и очень приличные оркестры, ничего там ад не напоминает. А это просто лощина. Что там было во времена Иисуса? Это был склад мусора. Ну, куда же надо было? Значит, мусоросжигательный завод, вот что там было. Потому что часть мусора, конечно, сжигали. Ну а куда его девать, куда его девать? Тогда же не было таких там страшных отходов, как сейчас есть, да? Там пластик, это все железо. Ну, что там было? Туши. Ну, воняло, да. Ну, это терпели. Бытовой мусор, вот такое. И это все, значит, особенно там как бы был скотомогильник, там засыпали известью и сжигали, ну, чтобы не было эпидемий, да, потому что это было бы, в жаре это был бы кошмар. Но, конечно, людей там не хоронили. Ну, кого? Убийц, самых омерзительных. И то там как бы семья могла сказать: "Ну да, хорошо, его убили, там распяли, отдайте тело нам". Все отдавали: римляне, евреи. Ну, пожалуйста. Только самых ну уж отъявленных мерзавцев или богохульников таких упорных, тех, кто восставал против Бога или отвратительных бродяг, или прокаженных, которые не желали соблюдать место своего обитания, а нагло перлись на контакт с нормальными. Вот их тоже могли убить и туда бросить. Но это было ужасное место, было позорное, а- По нескольким пунктам подходим. Они по всем подходят, да, по всем. Да. И конечно, это было проклятие, чтобы ты горел в аду, да. Вот в этом, да. И когда Иисус говорит, и там будет, значит, скрежет зубовный, имеется в виду, что, значит, если дух твой там не умрет, а будет как бы наблюдать твой дух за страданиями плоти. Глубоко фарисейская идея, хотя он формально против фарисеев выступал, что дух твой отделится от плоти после смерти. Ну, мы же тоже так считаем, да. Три дня, сорок дней, и душа смотрит сверху. Мы говорим, да, вот Евгений Семенович умер, высокий, он сейчас смотрит на нас, да. Спартаковские болельщики как умер Старостин, да, великий тренер, которого даже эти ребята уважали. И они пришли к Романцеву, тренеру Спартака. И в качестве последнего аргумента, что Олег Павлович, что ж ты, блять, делаешь? Ты же развалил команду. Они развернули такой огромный постер с портретом Старостина. Там написано: он все видит. Подумайте, Олег. [смех] Вот. Совсем простее: и романсов, то задумался, и даже, говорят, заплакал и два дня не пил. [смех] Ну не, можно зеленого лучшего будет. А зеленый с комочками? Да не, не, не, кипяточку. Вот такая вот штуковина, да? Значит, это общепринятая идея. Вот если представить, что дух смотрит сверху на тело, а тело как? Вот это вот скрежещет зубами и говорит: "Боже мой, как я попала сюда среди этих мерзких туш, ужасных там каких-то отцеубийц, чудовищных прокаженных, вообще как бы среди животных. Вот, вот воздается мне, да?" И дух говорит: "О, ужасно! Ну правильно тер-тер-терпим мы, да?" Как бы такая ситуация. Там сжигали мусор, и выражение гореть в Геенноме означало проклятие, чтоб ты сдох как последняя падла, да? То есть даже не хуже, чем под забором и вообще. А во Франции в Средневековье было проклятие, чтобы тебя похоронили на перекрестке, чтоб каждый топтал могилу. Все такое, да? Ну, для нас сейчас, да, в русском языке не знаю таких проклятий, связанных с этим, да? Не придавал значения или просто другой род проклятий. А, попасть в Геенном означало вот сгореть, как последнее животное, как скотина. А у католиков же есть понятие чистилище. Это потом возникло, да. Вот, значит, это Геенном, вот этот Геенном, он не работает. Он откроется только после Страшного суда. Туда сходил. Кто сходил? Вы выбираете, отец-- выбираем выражение. Туда сходил. Вот он туда же? Бог никуда не ходил. Бог не ходил никуда. Персонаж Евангелия, и давайте конкретно, персонаж Евангелия Иисус якобы сошел в ад, который, как бы, скажем так, ад еврейский называется на иврите Шеол. Шеол. Этот Шеол упоминается в Ветхом Завете неоднократно. И он без суда существует. Он существует с судом. Спасибо. Существует судом, потому что у иудеев другая концепция. Они полагают как: человек умирает и сразу на суд предстает. Там нет, нет системы Страшного суда. Вот. Любой, ну, как бы, там они спорят, как с язычниками. Но Бог и до язычников как бы ему есть дело, да? Ну, как бы самые вменяемые из евреев говорят: "Конечно, Бог судит всех". Что думаешь, что только своих? Нет, конечно. Но поскольку первоначально это к одним евреям адресовалось, то они говорили: вот ты умрешь и тут же, вот тут же у Бога нет промедления, и он тут же тебя спросит. Ну, от него же не спрячешь ничего. И скажет: "Как же так, Абраша, как же ты так? Вот это, это. Ты вроде неплохой человек, но как, да, как говорил царь Соломон, дохлая муха одна портит благовонную масть мироварника". Прекрасно. Ну, у нас говорят ложка говна в бочке меда. Деготь. Откуда там деготь, ты что? А, да, деготь! Да, да, да, да, да. Конечно, деготь, да. Это который мажут ворота дегтем. Да, да, да. Хорошая вещь. Ну так ж надо было деготь сказать. А, хорошо. Вот такая штука. Вот Шеол - это древнее еврейское представление, которое как бы Иисус, как иудей, конечно, знал. И он как себе представлял ситуацию? Шеол существует и кто туда попал? Ну, те, кто дурно себя вели. А он туда зашел и кого-то, значит, может быть, оттуда вывел. Ну и, во всяком случае, убил дьявола. Никакого дьявола по еврейскому пониманию там нет. То есть идея сошествия в ад - это уже, это любовь. Ну, я не думал об этом говорить, но раз вы спрашиваете, давайте об этом скажем поподробнее. Идея сошествия в ад - это вот то, что называется контаминация, такая без структурная, неструктурная смесь эклектическая элементов двух религий, только-только придуманного христианства и давно существующего иудаизма. Отсюда столько нестыковок и, нужно сказать, нелепости. В иудаизме все логично: человек умер, Бог решает, где он будет. Праведники в лоне Авраамовом где-то там, значит, у Авраама. Ну, что там они, они довольно туманно на этот вопрос ответили. А грешники идут в Шеол. Шеол - место вопрошания. Шеэля на иврите вопрос. После того, как человек туда попал, его начинают там допрашивать с пристрастием. Всякие духи специальные служебные, которые на этот случай науськаны. Из этих духов родились христианские черти и бесы. Но дьявола там не было. Ну, в смысле сатаны, да? Потому что сатана по еврейскому понятию совсем другое. Сейчас расскажу. Значит, эти служебные духи, всякие демоны, у которых просто задача такая, да, допрашивать и карать, как у тюремщиков. Они спрашивают: ты зачем, как сюда попал, по какой статье, срок, да, что ты сделал? И они определяют, сколько ты будешь мучиться, Шеол невечен, в каком отделении ты будешь сидеть и как именно тебя карать. Значит, во-первых, это только для мужчин. А женщина? Женщина не есть, это не, это не существо, ну, она как- И вообще души нет. Животные попадают, да. А женщины вот нерешенный вопрос, но нерешенный вопрос, но факт. До сих пор нерешенный? Не, ну теперь уж, конечно, решили праведницы наши, да. Но в ту пору нет. Все это было только для мужчин. Значит, и значит, если там действовало правило мера за меру раввинское, вот это вот то, что мы знаем как око за око, зуб за зуб. Меда тохет меда. Значит, чем ты грешил? Я был шпионом. Соглядатай. Знаешь, подвешивают там, например, за глаз, да? А, или там я был прелюбодеем. Ну, тогда понятно, что там за ухо, да? И все признавались. А куда ж ты? Там же они же все знают. Они тебя так допросят, что все расскажешь. Да. Чего не было. Там не скроешь. А, вот. Или там я был вор. Ну, тогда, ну, вы понимаете, да? И все, значит, терпят наказание. Вот эта вот идея Шеола, она зародилась очень давно. В книге Бытия Яков узнает, что пропал его сынок Иосиф. Ему приносят, помните, да? Сыновья рубаху полосатую, да? И говорят, они же вымазали, вымазали кровью козленка. ДНК там было трудно взять. А, да. Мол, растерзал, видимо, его дикий зверь. И тот плачет и говорит: "Седина моя сойдет в Шеол". То есть пойду я в ад. Мне уже все равно, что он хочет сказать. Жизнь моя такова, что теперь после потери он потерял жену любимую до того, Рахиль, и теперь любимый сынок от любимой жены. Так на хрена мне жить? Лучше этот ад, чем вот такая жизнь. Вот такой от безысходного отчаяния фраза: сойди душа моя в Шеол. То есть Шеол тогда существовал. А это ж когда написано? Книга Бытия одна из древнейших. Значит, идея Шеола, она очень древняя, но она развивалась. К моменту, когда появился Иисус, и вот, ну, по-видимому, сам Иисус ничего этого не придумал, что он ходил куда-то в ад. Это придумали потом. Я не знаю правда, Павел ли? Потому что уж больно нелепо. Может быть, Лука. Лука был горазд выдумывать всякую штуковину. А потом в Шеол их, да, наказали. Потом отпускают? Да! Они сидят. Во-первых, они сидят, значит, по субботам наказание прекращается. [смех] Приятно. Они отдыхают. Да, да, да, да. Вот. Ну или хотя бы снимают с крючков. Там дают им какой-то усиленный паек стахановский. Чтобы было все на Мальдивы. Не, не, ну на Мальдивы, на Мальдивы сразу прямо. Не, если как бы с лесоповала разрешают зайти в теплый барак, так это ж великий отдых. Какие там Мальдивы? Вот такая штука. А, и, значит, каждому определяется время. Ну, большое, да? Скажем, там, это десятилетия, может быть, столетия, но не бесконечно. И потом он переходит, значит, он ну, как будто он отсиживает, да? Исправляется типа, да? Нет, он не исправляется. Идея исправления была чужда, потому что то, что кривое, что может сделать прямым? А вот искупает - это вы отлично сказала. Это именно искупает. Но как человек справляется с идеей искупления на земле? Животных, да, невинных приносят в жертву или платят бабки, или как-то по-иному искупает, да. А там уже не отвертишься. То есть вот там ты сам вот всеми своими там ушами и прочими гиблыми филейными частями, всеми ты ответишь за свои прегрешения и вот будешь ровно столько, сколько тебе определят. Но! Не бесконечно. И потом все, ты освобождаешься. И куда? К Аврааму. Ну, вон, к Аврааму, да. И там одни мужчины, да, у Авраама. Там одни мужчины. Он там ничего не сделает бабам, да. [смех] Да, вот такая штука. Это как-то все так. Вот эта идея зародилась в далекой древности, трансформировалась, дошла до Средневековья и, в общем-то, ну, как бы она очень не очень занимала еврейских мудрецов. Например, христиан идея ада, рая занимала куда больше, особенно ад. Там же красиво. Да кого, как? Вот. Ну, класс. Все эти подробности кровавые. В иудаизме нет такого интереса. И кстати, и раввины очень это всегда приглушали. Они говорили: "А чего ты этим интересуешься? Не дай Бог, накликаешь. Зачем тебе это надо? Ты лучше живи так, чтобы не попасть туда". То есть они были настолько умные, что- Они не хотели связываться с этими, да? Как Паниковский не хотел связываться. Ну, если не боялись вот этого всего, то как они, ну, не боясь ада, да? Вот как они? Они очень законопослушные. Да, у них был другой способ удержания совершенно, не такой, как у христиан, да, совершенно другой в иудаизме. Но христиане о нем не знали, конечно, поскольку они с еврейским бытом были мало знакомы. Это внутренний стержень. Да, да. Ты обязан соблюдать закон, потому что ты еврей. Кроме того, если ты будешь совсем себя плохо вести, тебя просто выселят на хрен и все. И все, нет смысла. Да. А это будет хуже, чем любое. Там ты сразу ждуль. Получается, прокол только с женщинами получился. Если они женщин- Они нет, они не рассматривали, Катюш, как прокол. Я-то понимаю. Не, ну просто- Что это серьезнейший прокол, сказал он и... Ну ладно. Но они так не считали. Они, они не полагали, что женщина это полноценное существо. Потом-то они поняли свою ошибку, это христиане. Они наоборот, утвердились в своей неправо-неправоте. Да нет, нет, они не передумали. Иудаизм никогда не рассматривал женщину как равное мужчине существо. Никогда. И сейчас тоже? И сейчас тоже. Классический иудаизм и еврейский закон. Не израильский. Еврейский. Но еврейский, иудейский - Галаха - совершенно по-разному относится к мужчине и к женщине. У женщины нет статуса, скажем так, юридического лица, она не несет ответственности за свои поступки, она не может подписывать бумаги, она не может свидетельствовать. То есть она не несет, она юридически, ну, скажем так, правильно воспримите слово, невменяема. Ей не потому, что она сумасшедшая, ей нельзя вменить ничего, она не подлежит вменению, как ребенок, да? Она не подлежит вменению, она не подсудна. Да, она не подсудна, поэтому на нее вся практика судебная гигантская, она не распространяется. Если она кого-то убьет, ее не посадят? Ну, не знаю. Нет, нет. Посадить, я думаю, нет. Это вообще даже мужиков же не сажали. Ну, если убьет, я думаю, что будет какое-то наказание серьезное. Но я не слышал ни одного такого случая. Мужа. Ни единого. Никто не говорил. Нет, мужики, мужики убивали, конечно. У нее среди мозг так не работает. Мужики убивали, но женщины я не слышал, что бы еврейские. Ну, как-то так их воспитывали. А в армии? А сейчас Израиль - это что вы? Мы же с вами говорим о традиционном иудаизме. Вы же-- мы же давно уже занимаемся. Мы проводите грань, да? Это совершенно разные вещи. В классическом иудаизме женщина существо такое вот домашнее, да? И она никуда, я думаю, ей даже мысль в голову не пришла бы. Что такое убить? Убить - это, это прежде всего иметь право. Как Раскольников говорил: я тварь дрожащая или право имею, да? Значит, или ее там довели уже до состояния, что она блин! Но такого не было в еврействе. То есть а не жена это все же было в виду. Если муж был такой, то община сама призывала мужа к порядку и сильно распоясываться не давала. Если муж бил жену или там как-то ущемлял ее права, то община сурово его наказывала. И попробуй уклонись. А скрыть это было нельзя. Поэтому таких злоупотреблений как бы Иван там бьет свою Прасковью. Ну и как бы, а мы-то хрен там, за чужим забором не лезть. Нет, там не было такого. Община она же как бы все за всех ответственные. Коль Израиль, Равим залезаем. Все евреи ответственны друг за друга, но они спрашивали с мужика. Но женщина, бывает, женщина сходила с ума. Тогда она могла в состоянии, да, ее отдавали куда-то типа там такой типа богадельня, там присматривали за ней, да? Если она бывала в таком состоянии. А убить это в смысле хладнокровно. Ну, это не приходило им просто в голову даже, они настолько были по-иному воспитаны, да? Вот смотрите, например, женщина в средневековой Европе, она выбирала путь проститутки. Это сознательный выбор, и это целый ряд решений, которые она сама принимает. Она гораздо внутренне свободней, чем та, которая стоит всю жизнь. Ее по колее завели, она по колее идет, а та идет сама. Но этот путь мрачноватый и вряд ли кончится хорошим, но она идет по нему сама. Понимаете разницу? Для еврейских женщин не было такого пути. Она не могла стать ни монашенкой, ни проституткой. То есть поле выбора было в тысячу раз более узкое. Она не могла бы убить, мне кажется. Ну, что такое сейчас в армии? Девки говорят: ты свободная личность, ты сама принимаешь решения, тебе оружие доверят. Кто тогда? Ну, это же исключено. Она же не вменяема, она же ребенок. Ну, по уму, да? Она ничего не обязана. Поэтому с нее и спроса нет, потому она и не представлена ни в каком раю, в аду. Это только для мужиков. Те, которые несут ответственность. Нет, ну наличие души же у женщин не отрицает. Очень даже многие оспаривали. Нет. Очень даже многие оспаривали, да. И в иудаизме вашем, и в этом в алиеном христианстве очень оспаривали, да. До восемнадцатого века, когда эти уже утратила всякий интерес. Мусульмане никогда не считали. Нет, они сразу скажут, что нет. А иудеи там какое-то время колебались. Без вариантов. Но очень многие авторитетные богословы говорили: нет, у женщин, конечно, душа есть. Еврейские праведницы. А хорошие женщины прекрасные. Надо как бы- Шепчет. Но никто не требовал следовать их примеру, не воспитывали, сказать: будь воительницей, да, как Дебора или как Юдифь там с мечом. Не-не-не-не, сиди дома. Или как Мирьям там пой песни, чтобы за тобой пошли бабы. Нет. Лирия целая там еврейских праведниц. Сиди, сиди тихо. Вот муж, дети, да, очаг домашний. Прелестно. [смех] Отлично. Это сформулировали. А Мирьям ну знай... Кстати, они все знали о Мирьям. Бабы же не учили в вашем иудаизме. Мужику-- и попробуй, блин, не знать, да? И он обязан был парень любой это все выучить. А женщина она-- рвались многие девахи, были же очень умные. А ей говорили: ну зачем тебе надо? Узнают, тебя не возьмут замуж. Ты же знаешь, ну, умная баба же ведьма. Ой, Бася, ну сиди уже так, ну, на хрена? И так я тебя научил читать, говорил ей папа, если еще узнают, ну, ты представляешь, как было? Сиди тихо. Какая, какое еще там на хрен? В этом смысле, может, и христианство такой успех имело? Не-не, это мы говорим сейчас о другой, вообще о другой плоскости бытия. Христианство не знало об иудаизме ничего. Это мы сейчас сами. Я имею в виду, что если христианство признавало за женщиной хотя бы бессмертную душу, да и- У них большой электорат. Душу да, признавало. Поэтому говорю, что может быть. Но они признали сначала, потом они это очень оспорили. В принципе, сначала и не отбирали. А потом стали спрашивать. Не-не-не-не, это, так сказать, я понимаю, социал-демократические штучки эти рыжие, да. Нет, это было не так, просто они думали по-другому, они думали по-другому и потихоньку, как бы. Хотя христианство относилось к женщинам гораздо лучше, чем иудаизм. Ну, то есть давало им большую степень свободы. Но им и в голову не приходило сравнивать, да, мужчина, женщина. Когда женщины попросились в монахи, монашенки, то очень долго говорили: нет, ну, это не для баб. Монашество не для того придумано. Как бы, зачем женщин? Нет, ну а завтра вы их в армию возьмете, дадите им копья, да, латы там. Ну, когда-то сколько лет еще. Поэтому очень-очень возражали против этого. А женщины, значит, рвались к этим всем вещам. В иудаизме первый сборник для женщин такой просветительский на идиш. В арабских странах вообще никто ничего этого не делал. Были неграмотные до глубины души. А в европейских странах они видели, что ну, блин, христианские бабы, смотри какие! Наши так. Давайте что-то, что-то для них сделаем, да? Но на иврите это же заставлять их читать на иврите - это чудовищное издевательство. Но на идиш, на котором они говорят, да, а буквы там еврейские, давайте что-нибудь издадим. И один раввин сел, вот он был такой человек большой души, он составил сборник, называется Ценна Уреэна. Это из Песни Песней. Выйдите и посмотрите. Ценна Уреэна Бнот Цион. Выйдите и взгляните, дщери иерусалимские, да? Вот, и, значит, он там отрывочки из Танаха, из комментариев небольшие, чтобы не перегружать. [смех] Чтобы не перегружать, да. Какие-то сведения из истории еврейской, да, какие-то совсем маленькие из Талмуда, ну, чтобы они понимали хотя бы, о чем речь. Молитвы. И вот, значит, вот этот сборник, вот он был, он был офигенно популярен. Переиздавался безумное количество раз. Если бы он получал royalties, отчисления, был бы миллиардер. И до двадцатого века это была как бы настольная книга еврейских женщин во всех местечках, да. До того, как, ну, вот настоящая революция, эмансипация все разрушила, и евреи из гетто ушли. В гетто вот это была их единственная для женщин отрада. До-- для тех только, кто хотел учиться. Поэтому вы как бы понимайте это все в пропорциях. Не питайте иллюзий. Теперь про сатану. В христианстве сатана вырос до чудовищных размеров. Чудовищных! Я не знаю, там планировалось это так или он как-то так сам по себе, так сказать, как самовозрастающий логос как-то так сам надулся. Но... в иудаизме это просто один из ангелов. Ангел на иврите малах. Это то же самое, что ангелос по-гречески. Это посланник, все вместе. Вот у него функция. У всякого ангела своя функция, да? У сатаны. Сатана - это, так сказать, ну вот, есть такое древнее русское слово - претыкатель. Вот он кладет тебе претыкание под ноги, чтобы ты споткнулся, да? Он типа, он уловляет, да, вот ты идешь, он тебе раз под ножку или там раз подбросил кошелек и смотрит, как ты отреагируешь. Возьмешь, сунешь в карман или скажешь: "Кто это потерял?" Или отнесешь в ментуру. Вот как ты будешь себя вести, да? Вот, значит, сатана испытывает людей. Если он тебя уловил, он, значит, от тебя не отстает. И потом он докладывает Богу: вот смотрите, значит, Господи, вот тут такая ситуация. Вот столько-то уловлено через это, да? А вы, значит, все считаете, а ни фига. Вот вам статистика. Да. И, значит, видите, совершенно нерадостно. Вот его такая задача. Но он ничего лично. Ему завтра скажут: отпаивай всех грешников молоком. Он купит цистерну, соску. У него нету ненависти, да? А по христианским представлениям сатана люто ненавидит человеческий род. Он враг человека, он хочет его погибели, хочет всех погубить. Совершенно непонятно, за фига. Что такое сатана с его могуществом, которое чуть ли не равно Богу? Это же абсурд, да? Разве может быть кто-то равен Богу? И что такое мы, люди? Что мы можем, Господи? Да. Не понимаю, вот этот падший ангел, сатана, там- О, это, это длинный разговор, Алюня. Они тоже- Ну, вот некоторые отождествляют змия еще который, да? Угу. Падшего ангела. У Исайи там такой Гелель бен Шахар - Деница сын Зари. Есть у Исайи такой персонаж. И вот этот самый сатана. На самом деле, ну как? Это все- Три разных человека. [смеется] Алюничка. Персонажа. Душа моя, значит, забудь об инструментах. Это фигня, это шутка была. Посмотри на меня. На самом деле, Вочечка, ничего этого нет. [смеется] Это все выдумано, все это придумали. Да, это все миф, фигня полная. А попытка объединить три мифа, да, контаминация трех мифов, она, ну, может быть, и красивая, но, конечно, довольно неуклюжая. Но надо ж было как-то собрать, да? Как-то ж надо было собрать. А дело в том же еще, на иврите Гелель бен Шахар - Рассвет сын Зари. Представляете себе, какое имя? А как это перевести на латынь? И Иероним перевел, он же парень скрупулезный, он перевел дословно Люцифер, то есть сияющий, сияющий светоносный. [смешок] Как прикажете реагировать? Значит, получается, а все же там князь тьмы, он, значит, адская тьма, а он сияющий. Так он несет свет. Страшная ловушка, как во многих случаях христианских рассуждений из-за того, что из разных источников все сшито, и потом неизбежно что-нибудь торчит. [смешок] Понимаешь? Вот такая вот штуковина. Да, были попытки объединить, да, чтобы объяснить, кто такие, да, эти падшие ангелы, откуда они взялись, кто такой этот сатан, отчего у него такая ненависть к человеку, да. Придумана была история, что Бог предпочел человека, созданного из праха, ему, созданному из света. И Люцифер сказал: "Как же так?" А Бог сказал: "Это мой любимый". А он тогда взбунтовался был. В общем, все это, ну, это тоже чистая фантазия такая мидрашивская, это еврейский мидраш, который христиане с удовольствием повторяли, потому что это тоже на их концепцию работало. Им важно было змея, сатану и падших ангелов объединить в некое одно существо, чтобы не было ни единых вопросов. На самом деле это три совершенно разных мифологических персонажа. Вот так. Таким путем. Сбились мы с первоначального курса. Почему? Простота, ну, мы говорим. Нет, ну про него тогда. Тема заявлена, католицизм. Нет. В католи-- конечно, нет. В католицизме, кстати говоря, сатана разгулялся просто еще даже круче, чем в православии. Да, да, в католицизме там просто он вообще там торжествовал. Почему-то вот католический дух очень был, так сказать, падок на все эти вот сатанинские штуки. А, но тут в чем хреновина? С помощью, конечно, сатаны проще манипулировать: боязнь ада, да. Но тогда получается ситуация, которую Абеляр тот же, да и до него, по моему, отцы Церкви говорили, получается, вместо любви к Богу действует страх перед дьяволом. То есть дьявол вытесняет Бога, а страх вытесняет любовь. Для верующих христиан, каковых, конечно, было очень много, это была невозможная подмена. И они говорили: блин, а что же мы делаем? Они как бы пытались ад задушивать. Нооо Церковь как институт, конечно, всячески идею ада раздувала, потому что для простых зрителей Первого канала это самый простой элемент манипуляции через страх, через страх. Вот такая вот штуковина. Вот это мы начали с сошествия в ад и вот, значит, такой длинный экскурс, надо сказать, предприняли, но закруглили. Теперь смотрите. А, вот несостыковки иудаизма с христианством. Давайте пойдем по схемке и будем смотреть, где соответствует, а где нет. Значит, в чем смысл жизни? Иудаизм говорит: смысл жизни в ней самой. Вот ты должен соблюдать закон Божий, не задавая чрезмерных вопросов. Смысл жизни в ней самой, в служении Богу. Э, а после смерти, ну, что будет после смерти, кто же его знает? Может быть, придет Мессия когда-нибудь, тогда он всех воскресит. И тогда, я думаю, что это под влиянием, конечно, христианских идей сложилась мысль у евреев, что праведники будут иметь в будущем мире свой удел, удел. Вот не потеряй свой удел в мире будущих праведников. Ну, вот это вот все чем утешали иудеев. Христиане эту тему очень развили, и они отвечали четко на вопрос, есть ли жизнь после смерти. Они: конечно, наказание грешникам - ад навечно, а награда праведникам - рай навсегда. Хотя, как мы выяснили, это все может произойти только после Страшного суда. Но люди не задавали даже этого простого вопроса. Если он пришел в голову такому простаку, симпличио как я, то почему он не приходил остальным? Это показывает, э, как мы-- это не говорит о том, что я страшный умный, наоборот, а, а просто люди как бы вот в плену стереотипов не видят самых очевидных вещей и не задают вопросов, которые абсолютно напрашиваются. Вот одна из как бы моих задач и отчет, я был бы рад, если бы вы научились думать, а не просто там усвоили какую-то сумму информации и научились бы задавать вопросы, в том числе там и очевид-- по поводу очевидных вещей, да? Вот а в самом деле, да, когда работают, начнут работать ад и рай? Видите, и рушится тогда вся концепция. И какая! Вот что, значит, правильно поставленные вопросы. Как достичь спасения? А, верой и церковью. Тут вступает в силу наука сотериология. Soteros по-гречески спаситель. А, и до этого там была, значит, метафизика и этика, да, мораль. А сейчас, значит, сотериология - как спастись верой и церковью. Но одной верой нельзя. Ты можешь спастись только в церкви. Ну, правильно, да, ты должен к нам прийти. Можно молиться самостоятельно? Ни фига, только в нашем домике. А своими словами? Боже упаси! Только то, что мы написали. Ну я же не понимаю. Говори. Приватизация молитвы - один из самых тяжелых грехов, которые совершили религии. Но надо вам сказать, что иудаизм в этом плане ничуть не лучше. Он поступил точно так же. Молись в синагоге, молись по молитвеннику, сидуру. Сидур от слова седер - порядок. Непонятно там абсолютно человеку, даже знающему иврит, там высочайшие эти обороты поэтические, ну, как мы Былоносова читали. Да? Так, это тяжко. А для большинства вообще непонятный текст. Они просто его, ну, так сказать, произносят, да, заученно, не понимая даже зачастую смысла. Ну, кому же такая молитва? Да на тренинге мы об этом говорим. Вот каббала, она как раз в этом плане вот молитву освободила, скажем так, и вернула молитву. Каббалистическая молитва, я вас научу, кто придет на тренинг. Многие уже были. Вот она как бы возвращает молитве ее первозданное значение и вот ее, так сказать, прелесть, да? Повседневное поведение. Что и как соблюдать, чему и как поклоняться, где и как молиться. Да? Вот это все этика и мораль. Видите? Значит, и как отвечает на это Церковь? Есть кодекс поведения жесткий, повседневный, а все остальное Церковь скажет и все только через ее посредство. Значит, по любому поводу иди к попу. Это чисто еврейский вариант. По любому поводу иди к раввину и спроси. Это, конечно, Павел взял у своих учителей. Своим умом нельзя. Иди и спроси, тебе все расскажут. Ну, как вам сказать, это очень плохо, потому что снимает с человека ответственность за его жизнь и перекладывает на кого-то другого. Кроме того, мы знаем, что священнослужители бывают очень разные. У нас сейчас главный критерий верить, не верить. Но сейчас я думаю, подавляющее большинство не верит ни во что. Ну, тогда, конечно, все верят. Но дело же не только в искренности. Дело же еще и в иных качествах. Бывают искренние фанатики, люди с очень узким умственным горизонтом, тупорылые, узколобые. Да, они верят искренне, но от этой веры до фанатизма тончайшая грань, они ее моментально переходят. Так это даже хуже может быть, чем лицемер. То есть это вообще довольно стремное занятие - во всем надеяться на кого-то. Это я приведу такое сравнение, глядя вот на Костика, всю жизнь ходить на костылях. Какое-то время можно, а потом, знаете, символ ассоциации травматологов - человек, ломающий костыли. Все! Он идет сам, он идет сам и правой ногой. Шутка, да. А тут получается, знаете, как у Высоцкого в песне: "Я весь загипсованный ловлю от этого кайф". А оно же то же самое выходит, да? Ты все время с костылями, подпорками, ты все время на кого-то надеешься. Кто-то должен тебе подсказать благодатное влияние. Это все понты, ребята. И в этом плане церковь - это колоссальный тормоз развития. Поэтому все реформаторы, они, прежде всего, начинали бороться с церковью. Но мы говорили о Петре много, да и что же Великий Петр прежде всего. Ну, сначала он делал глупо, там эти все кощунства свои ужасные. Ну, по молодости он не находил правильных средств, снимал там колокола с церкви, а потом научился, и он пошел правильным путем. Прокопович подсказал сломать хребет, да, православию, но он сделал это. Потому что церковь, конечно, мешает. Делать реформы можно только с людьми, которые отвечают за свою жизнь, только с людьми ответственными и обязательными. Для церкви этот человек первый соперник. Он должен быть послушный, покорный. Прямая противоположность человеку деятельному, настроенному на самостоятельные какие-то шаги. Поэтому тут никак не может быть компромисса или или. Вот это имейте в виду. Большевики тем же руководствовались? А? Большевики тем же руководствовались? Да, конечно, безусловно, тем же. Ну, у них еще кроме того, у Петра же не было идеологии уничтожить вообще любую религию, а у них еще этот элемент был. Всякая религия - это ж как бы опиум, как они полагали. Но они усматривали в любой церкви врага для совершения своих реформ. Для их эксперимента требовался человек, который, конечно, ни в какую церковь не пойдет, а он будет делать, что ему скажут. Но на партийное собрание. Ну, кого допустят, тот пойдет на партийное собрание, да, остальным там будет митинг, как вот этот там на Урале долбоеб кричал. Слышали? Совершенно в эстетике тридцать седьмого года. Куда идет страна, да, уже совершенно как бы четко обозначились векторы. Что будет, если эта клика победит, шайка. А, вот, значит, большинство ни на какие собрания не зовут. Им рассказывают там на митингах все проорут, там в красном уголке скажут, и вперед. Партийное собрание - это элита, это элита, это те, кто решают, что они будут втюхивать быдлу. А самому быдлу никто особо ничего не говорил. Политика партии в деревне вот такой учебник, все вперед. Так что это какая-то уже жесткая такая вещь была, да, большевизм в этом плане особо ничем от церкви не отличался. Просто он свои идеалы заменил ее. Да, что у нас дальше? Чему и как поклоняться, что и как соблюдать, вы все понимаете, да? Там вот посты у нас, у нас там свечи. Ну, у христиан. Сначала же не было ничего, это все возникло потом. Вот, ну, можете почитать о первых христианах, там, например, Камо Градеши, да, Сенкевича. Там же, ну, совершеннейшая простота, рыбка, редко крест просто, ну, вырезали там, да, на стенах каких-нибудь катакомб. И, собственно, это и вся вот как бы, все убранство, да? А потом уже началось то, что замечательно сказали: разбогатели от нищего Христа. То есть церковь стала богатеть позже. И вот идея великолепия от украшения храмов, она пришла гораздо позже, гораздо позже. И она, это уже как бы другой взгляд на мир. Первоначальное христианство - полная простота и аскетизм. В противоположность языческой пресыщенности дорогим тканям, так сказать, утопающим в шелках и цветах проституткам, каким-нибудь там вольноотпущенникам, которые там на золотых золоченых конях рассекают по Риму и по Александрии. А вот мы, христиане, ведем такой простой и добродетельный образ жизни. Не требовалось никаких ни икон, ни золоченых этих делов, ни гигантских сооружений. А потом понадобилось, потому что церковь захотела как бы совершенно по-иному себя позиционировать. Поначалу-то церкви не было, никакой церкви-то не было. Было собрание общин, которое каждая там как-то молилась. Они поддерживали друг друга, особенно в эпоху гонений. Потому что было плохо. Пока плохо, люди хорошо друг к другу относятся. Они готовы поддержать, они делятся последним. Они говорят: "Да конечно, ночуй у меня, о чем ты говоришь?" Там у меня там есть двадцать рублей. Ну, если у тебя последний. Фигня, ну, возьми десять из них. Это запросто, это любой подтвердит. Но как только хорошо, тут извините. И когда церкви стало хорошо, тут моментально возник вопрос о разделе имущества. А когда родное отечество, а тем более личное имущество в опасности, то тут только держись. И вот здесь церковь придумала институт епископов. Епископ означает бдящий, тот, кто бдит. Знаете, есть- У нас с церковью стало хорошо. Есть, который блюдет - это блюдун, а есть, который бдит - это бдец. [смех] Да, вот они, значит, вот это вот бдец как раз, епископ. А стало хорошо после указа Константина в триста тринадцатом году, и уже в четвертом веке, в середине, церкви стало очень даже неплохо. А, им стали дарить владения. Монастыри стали хозяйствующими субъектами, и началась революция в церковном мире полная. А от бедности они, конечно, стали отступать. Зачем же стал бдить епископ? Чтобы поровну делили долю. До этого там трапеза, хлеб, овощи, вода, а сейчас о-го-го! Монастыри стали приносить доход, на них стали работать крестьяне. Неслыханные прежде вещи. То есть Церковь стала социальным институтом, частью общества. Они же были маргиналами, их преследовали, они прятались в катакомбах, они вышли на свет и стали говорить: все, ребята, теперь наша это жизнь. Ну, как любые, кто выходят, да? Теперь нам принадлежит этот мир. Вот сейчас мы построим знаки нашего величия - кресты везде. Сейчас мы будем строить церкви. Надо только понять какие. Да, какой формы. И уж конечно, они должны быть роскошнее этих гнусных языческих дворцов. Отсюда идея, идея роскоши. Если гнусный ипподром или какой-нибудь музеум, гимназиум был украшен мрамором и золотом, так уж храм Бога нашего, так он уж конечно. А как иначе, да? И вот, значит, вот из этой вот идеи стала возникать тяга к роскоши, а, к украшению. И тогда усложнился очень культ. Литургика. Вот у вас там написано, да, про литургику, ритуалы и обряды. Они были очень простые. Весь ритуал: все приходили, взявшись за руки, пели гимны, какую-то очень простую молитву. Вот эту молитву Иисусову. Это, собственно, Отче наш. Ну, там пять строк, да, но там ее любой же выучит. Потом там как-то все слушали проповедь, становились на колени и молились этому кресту или рыбке, которые символизировали Иисуса. Ну и если, значит, позволяли обстоятельства, садились за братскую трапезу очень скромную. Вот. И, значит, с весельем, с песнями религиозных гимнов и жив Иисус, и я с ним расходились. Вот так были первые. А тут извините, тут понадобилась целая театрализация, целая театрализация. Кто тут больше всего преуспел? Конечно, православные, потому что они наследники греческой культуры византийской, а греки - основатели театра. А у греков театральная культура ого-го! У них музы, у них понимание, как воздействовать на публику. Вы представляете, что такое древний спектакль? Ну, вот, например, я вам говорил вакханки Еврипида. Вот если их поставить, это семь часов действия, но это ж кто-то выдержал. Семь часов действия на каменных скамьях. А там тепло было? И под жопу ничего не подкладывали. Ну, тепло, да. В дождь отменяли. Без женщин. Семь часов. Ребята, вы вдумайтесь, да, кто сейчас выдержит в комфортабельном зале больше трех часов? Вот. Так что греки про театр знали очень многое. Да, и вот этот катарсис как бы очищение, да, к чему должен привести, подвести любой спектакль зрителя. Театральность богослужения возросла гигантски. Вся простота, простота из них ушла совершенно. А стал настоящий театрализованный ритуал, который большинство и понимать-то перестало. Если вы смотрели на праздники церковные, да, там все время один и тот же мужик. Да, он объясняет непрерывно каждый год, но это уже любой гондурас мог бы запомнить, что делается сейчас в храме, что этот священник, да, на Пасху, на Рождество. То есть показывает, что народ, конечно... Я думаю, что если в девятнадцатом веке кому-то пришла в голову просто такая идея, то сказали бы: "Что, с вами что вообще?" Так сказать. Любой крестьянин знает. Ну что вы, батенька, вы охолоните, да. А сейчас это абсолютно необходимо. То есть народ понятия не имеет, что происходит. Весь сложный театрализованный ритуал для них это абсолютная темность, как спектакль театра кабуки. Только, говорится, на языке, который все-таки они чуть-чуть понимают, старославянский. Там японский вообще никак, да? [изображает японский] А тут да, что-то как-то. Вот так. И католики, конечно, не могли тягаться с православными. Почему? Потому что латинская традиция была беднее. И, в общем, римляне, конечно, ну какие они театралы? Римляне воины, римляне юристы, римляне строители, но уж никак не театралы. Ну и какой народ больше греков понимал в искусстве? Ну, смешно сравнивать даже, да. Поэтому, конечно, ритуал православной церкви, он самый потрясающий. Вот византийской, да, он самый потрясающий. Но это настоящий театр. Причем, не знаю, там, какой режиссер может такое забацать. Нет такого, наверное. Это декорации, это костюмы, причем они меняются, да, и какие дорогие. Это же мечта любого. Там же бутафория. Да, там царь якобы там с деревянным мечом покрашенным, а тут же настоящее золото, шито. Шкаф это ж все же ощущают. От вещей же исходит энергия. Что вы мне тут рассказываете? Что-то деревянное, хреновое, пластмассовое она будет так, как золотая. Это знаете кому вы это рассказываете? Конечно, когда человек выходит в золотом шитой парчовой ризе, она ощущается по-другому, чем если он в болонье раскрашенной. Как можно сравнивать театр и это? Да о чем вы говорите? Вот, плюс благороднейшие породы дерева идут на иконостас, да? Вот, иной раз там даже сандаловое применяли, но это редко, конечно, очень дорого. Но вот из хороших пород резали лучшие мастера, лучшие. Смотрите, какая-- ну, порушили все же эти большевики, вонючие. Но вот я водил же вас, да, в храм Климента, да, там же резной иконостас. Так это восемнадцатый век, а раньше же еще лучше резали. Какая работа, боже мой, какая работа, как резали - с душой и с кайфом. Изумительно! А каменная резьба, побывайте в католических храмах, вот мы сейчас были в Германии. Ну, бля, душа возносится. Камень режут, ну, буквально вот как мыло. Ну, может быть, он мягкий известняк, все-таки же не гранит, но да, вот все равно, боже, какие фигуры, какая резьба, ажур, кружева. Ну, конечно, это производит впечатление. Плюс музыка. Вот музыка. В греческой церкви нельзя было играть на инструменте, но можно было петь, но и, но хоровым пением они владели блистательно. И басы, антифоны, да. А потом, значит, мальчики-кастраты, женщины, которым тоже разрешалось петь. Вот и все это. Ну, это если кто умеет оркестровать, так это же, боже мой! Как говорил Бах, хор есть коллективное прикосновение к божеству. А этот парень знал кое-что про хор и про божество. Нет? Такие дела. Скажите, Александр, а вот органная традиция, она откуда? Она католическая. Католическая. У них тоже был хор, но они придумали орган и под орган стали как бы свои вот сооружения строить. Потому что сначала у них же был романский стиль, были небольшие относительно сооружения. Откуда взялась гигантская готика? Потому что чтобы орган звучал, должен быть страшный объем. И там тогда [издает звук из горла] и все. Все умирает, да? То есть так как орган не звучит ни один инструмент, но ему нужен объем, да, размер здания. И вот под орган возникла целая архитектура. А, но католики они другим брали. У них скульптуры, у них музыка, у них хор, но, конечно, у них нет таких пышных облачений, нету таких хождений, у них меньше эффектов со светом, эффектов со светом, а у православных их полно. Лампадка, тут свеча, оно колышется, колеблется, здесь гасят, там зажигают. Ну, плюс он подходит и кропит. А это еще и запах. В театре же этого тоже-- ну он же не будет кропить, да, помещение. Вышел отрицательный персонаж, на сцене Лев Давидович Троцкий. Выходит персонаж, всех кропит дерьмом. Вот. [поет] А сейчас вышел Владимир Ильич Ульянов. И он всех розовой водой. [смех] Мы же можем только мечтать о такой прелести, а там же запросто, да? И это еще и запахи прибавляются. Театр и мечтать не может о таких средствах воздействия. Если бы люди, тот же Павел из первых веков христианства, посмотрели бы на то, чем стало богослужение, они, конечно бы, сплюнули просто вообще. Туберкулезная слизь. Ну и убежали бы от такой церкви со словами: "Сие есть блудилище бесовское". Да. "Игралище демонов, и не войду никогда. И Господи, убереги душу мою". А, но вот какие бывают парадоксы. В Москве, есть такой город, это самый потрясон, в смысле, как бы, как люди знают традицию, это прелесть наблюдать. Построили изумительную церковь на Полянке. Очень давно, еще при Алексее Михайловиче. И посвятили ее Григорию Неокесарийскому. Хе, почему? День такой сегодня. Понарнева Кесарийская. Ну, красиво же, да? [смех] А Григорий Неокесарийский, смотрите на эту рожу, он был суровейший аскет. [смех] На женщин он не смотрел, он воду пил не каждый день, он постился. Это страшное дело. Он осуждал любые там злоупотребления. Его молитва была скромнейшая, он жил там в пустыне, в скиту. И посвятили церковь самую красивую, роскошную в Москве и, может быть, во всей России. Вы видите, она вся конфетная. Я когда ее впервые увидел, я был пацаном. Вот, и вот эта вот колокольня, она напоминала конфетку мятную, которая у меня тогда воспринималась с харьковскими, ассоциировалась с мятными конфетами, которых вкуснее тогда не ел ничего. И вот у меня этот вкус, он как бы, он до сих пор, да? Ее хочется облизать. Это потрясающе. Вы знаете, да, на Полянке? В начале, по-моему. Да, да, да. Недалеко от метро. Пряник вообще. Ну, абсолютнейший, да. Это настолько она, к счастью, уцелела снаружи. Ну, там изнутри новодел, ну и ладно. Но она уцелела снаружи, и там изразцы, и она вся красавица. И заходишь внутрь, и там вот эти вот изразцы настолько радостные. Христианство же религия умирания. Ты должен о чем думать, заходя в церковь? Что всему труба и скоро и тебе к счастью, да? Вот по следам, по горячим. Ну и ты должен к этому приготовляться. Тут тебе показывают: Бог создал мир для радости, и оно все блещет. Это краски эти настолько изумительные, хочется вот этих гладить этих изразцов. Я все время их глажу, когда захожу. Вот такая вот прелесть. И кто же это сделал хреновину? Ну, вы же не знаете. Я выступаю в данном случае как сатана, искушающий фра Джованни. Если Оля, чистая душа, разрешит соблазнить вторую тезку, сейчас мы посмотрим, что такое женская соблазнить, тогда я расскажу. Ты разрешаешь? Конечно. Я, впрочем, не без комментариев. Попробуйте. [смеется] Это сделал мастер, которого звали Степан Полубес. [смех] Что тут добавлять? Полу-, [смех] а вот здесь он, наверное, полный. Степан Полубес. Фамилия такая была? Прозвище. [смеется] Не помню. Прозвище у него такое было, да. Не знаю. Ну тогда ж не было фамилий в полном смысле. Там Федор Конь, там, Степан Волк. Этот, ну, Полубес одна. [смех] Ай, труба! И более радостной, веселой, такой, знаете, э-э-э, кричащей от торжества жизни церкви нельзя себе вообразить. Ее посвятили Григорию Неокесарийскому. Он реально бы, да, подошел бы, он сказал: "Это что?" [смех] И, знаете, на ближайшем же метро уехал вообще в Питер, а оттуда в Хельсинки на поезде "Аллегро". Как более ужасного несоответствия нельзя вообразить. Народ ходит, ничего, и топчет дворы. Вот такая вот штуковина. А-а-а, но не должна, конечно, быть церковь православная такая, как сделал Полубес. Это только в России. Потому что русский народ не мирился с этой всей фигней, с эстетикой умирания византийской. И он строил свои пряничные домики. Вы знаете, да? Вот Николы в Хамовниках, Никола, опять же, там на Рогожском кладбище. Спас на крови. Спас на крови - нет, потом, это подражание московскому и преодоление, да? А вот Василий Блаженный. Ну, это ж вообще. Пряник. Ну, абсолютно. А что, да, как бы. [смеется] Вот. А в чем там как бы эстетическая прелесть? Вся в короткий рассказ. Иван Андреевич Крылов, он же был толстый, необъятный, любил поесть. Шел как то, задыхаясь, там, прислонился к забору, вышел мужик. Тот говорит: "Дай мне, братец, воды". Тот говорит: "Да, барин, пожалуйста". А видит Крылов по двору ходит павлин, реальный павлин распускает хвост. Кричит противно. Он говорит: "Это что у тебя, братец?" "Павлин, барин". "А сколько стоит?" Он говорит: "Ну, там три с половиной рубля". "Ё, три с половиной, ж корова стоит столько". "Да, барин, правда. Еще и хорошая корова, не яловая". "И ты потратил?" "Ну." "Хорошо живешь?" "Да средне, барин". "Коней-то сколько у тебя?" "Да два, барин". Ну, это ж показательно. Ну, это не очень. "А зачем тебе павлин?" И тут следует гениальный ответ, который Крылов записал: "Красиво, барин, красиво, блин". [смех] Значит все! Это этот народный характер, ты его не перешибешь никаким православием, да? Народ могильные кресты расписывал. Это ж язычество, наверное. Абсолютнейшее, чистое, которое так и не преодолено в народе, да? Который говорит церковь: "Не, не, не, мы все понимаем. Никола строгий, давай, блин, за-- не, [смех] не со зла, а просто так смотри, день какой. А вон пошла Иринка. А правда хороша? Подожди, Степан, подожди. Давай, давай, давай. Давай сейчас накатим чуть-чуть, потом свинины. Ну, немножко, да? И я тебе покажу тот узорчик у меня". [смех] И я представляю себе так, да? Это, кстати, гениально в Андрее Рублеве, да? Когда там они говорят: "А что не вставил там такое?" Он говорит: "А что-то не складывалось". Да, потом, когда их ослепляют, мастеров. Великолепно! Да? Великолепно. А-а-а- Главное же погода плохая. У вас погода не такая плохая. Ну, конечно, в Греции лучше. Но дело не в этом. Дело в характере народа. Дело в характере народа. Вот народ не мирился с умиранием, не хотел. Ну, красиво, барин. Ну как? Почему не сделать? Вот этот, ему говорили: "Стёпа, ты доиграешься". Да ладно. Я тут из расц-- "Ты Полубес". Он говорит: "Ну ни фига, я ж не полный". [смех] Это такая вот интересность, да? Это такой вот любопытный, такой чисто московский экскурс. Конечно, в Питере нет таких, потому что все строилось по высочайшему повелению. А в Москве это фиг проследишь, да? Вот тут есть такие интересности, раз уж мы говорим о этом. А Кремль ты взял? А? Кремль ты взял? А что Кремль? Что там знали про Григория Неокесарийского? Да я тебя умоляю. Спроси там каждый двести сорок восьмой скажет: "Григорий? Да, это сосед наш". [смех] Никто не знает ничего. Да, помню, был вечер Мишеля Леграна. Он был тогда еще живой, да, и Богословского. Два понтятрщика и разводчика, и прекрасных композитора. Богословский в бабочках всегда был такой, да, и при Совдепии. И вот они, значит, играют на фно. И этот Легран сбился и заиграл что-то вместо песни из "Мужчина и женщина" "Полюшко поле" Богословскому. [смех] Вот такая гениальная пантомима. [смех] Это должна ж девица. Я думаю, что Степан Полубес улыбался такой улыбкой. Да ладно, ребята, все будет классно. Вот. Но, заканчивая разговор о литургике, видите, как церковь же тоже часть литургики. Человек заходит в белую церковь, да, как свеча с золотым куполом, да? И он говорит: "Это ж погребальная свеча по мне. Вот я скоро отойду". Вот это Андрей бы хотел поставить. Здравствуйте. Нас принимать. А, мы очень рады. Спасибо вам, Андрей, большое за гостеприимство. На здоровье. Ну вот мы так выглядим, да. [смех] Большинство красавиц, поэтому здорово. Ну, три мужика - это не так страшно. У Андрея будет комплементарная присудка, трое мужчин. Вообще классно, отлично. А так в общем. А так бы совершенно дал обучение женщин приемам вязания на спицах. [смех] В основном. Причем преподавая, что вид у нас, у женщин, право и ответственность. Нет, я так не говорил. Это говорили худшие из людей. Я говорил конечно есть, если она хорошо готовит, например, чахохбили, то конечно есть. [смех]А с Владиком Левиным не хотите? [смеется] Нууу, с Владиком это я сам могу. Вот. Э, ну вот, значит, э, вот литургика, да? Она очень усложнилась и простым стала непонятна, непонятна. А, и литургика потихонечку стала как бы-- литургика - наука о богослужении, да? Она стала достоянием, ну, как бы новой элиты. То же христианство вдруг расслоилось. До этого они все время ж говорили: ну, мы для всех, для всех, для всех. А тут раз - нет. И стали говорить: вот для простых мы сделаем, там, какой-нибудь ритуал, сейчас я вернусь, а вот как бы для сложных, да, у нас и музыка будет другая, и слова другие, и втрое больше будет длиться служба. Вот подумайте. Ну что, идем дальше. Как у нас там? Можно вопрос еще? Да, давайте. Из того, что сейчас обсудили. А в какой момент церковь помимо, ну помимо просто хозяйствующего субъекта, да, превратилась именно в коммерческую結構, да? [смеется] То есть не просто собирательство, там, да, каких-то там благ и богатств, да, а именно зарабатывание денег. Так именно с этого момента. Раз хозяйство, только но хозяйство же должно быть прибыльным. Хозяйство же не может быть убыточным, оно, ну, оно разорится, просто перестанет быть хозяйством, да? Скажем, если монастырь, там, ставит задачу, например, хотя бы себя прокормить, да? То он должен прокормить, иначе они ж вымрут. Но, конечно, они выращивали больше, чем им требовалось, и они с необходимостью все продавали. Потом они видели, например: а, монастырский продукт идет лучше. То есть, это: а, это, значит, хлеб, испеченный на огне, зажженным святым Антонием. [смех] Это все втрое дороже, да? Я опять, слушал какую-то передачу по поводу текущего состояния дел. И интересная штука. Там, ну, монастыри, например, которые делают свечи, продают их там условно по три рубля. Эти свечи, которые они уже попадают когда в церковь, продаются минимум по двадцать рублей. То есть они вообще там семь концов делают. Нет, то, что это люди, как бы [смеется] То есть Прохоров с Потаниным завидуют. Да какой Потанин, вы что? И налогов не платят. Таких прибылей я не знаю, имел ли кто когда. По рации. Да, кстати, Иисус, если верить Евангелию, первое, что он сделал, он изгнал торгующих из храма. Ну да. И все про это знают. Все прекрасно знают, торгуют всем. Вот как-то. Это не ко мне вопрос. [смеется] Это к православным. Да, я-то что? Вот тут Лена наша, да, вот эта маленькая экскурсоводка. Угу. Вот это она. Она же такая люто православная, она немножко подвинулась в позиции, но не так, конечно, как нам бы хотелось. Но вот это к ней вопрос. Она прям православная. Она сурова, да. Но она была вообще ушибленная, сейчас она как бы чуть-чуть получше, но до сих пор я как бы так и не понял, не выполняет ли она тайную функцию, там, забраться в масонское логово с тем, чтобы разоблачить наши подлые планы. Чтобы развалить его изнутри. Ну, развалить она вряд ли, но она разоблачит, скажет, там, едят младенцев, да, насилуют этих белых мышей. [смеется] Вот, с особым цинизмом и в особо крупных размерах. Мышей, да, вот такая штука. Я не уверен, что это ей не придет в голову. Хотя, может быть, я хуже думаю о людях, чем они того заслуживают. А, но это вопрос православной даже не общественности, иерархии. А я-то что? Я просто констатирую. Вот церковь стала не просто хозяйствующим субъектом, она стала крупнейшим собственником, крупнейшим собственником и торговать стала всем абсолютно. И тогда возникла идея о монополии церкви на образование. Что, кстати, хотя, может быть, не приносит таких огромных денег, зато полностью, э, ну, как бы сказать, обеспечивает контроль над будущими поколениями. Так, эээ, храмы и их служителей мы разобрали. Кто такие святые, святой и праведник и что есть грех - это метафизика, да? Праведник, монах и аскет написано у нас справа. А грех - это нарушение кодекса. Ну, монах и аскет понятно, это как бы идеалы праведника, хотя, может быть, и не обязательно монах, например, женатый батюшка в православии, да, он может тоже быть, вполне вести праведную жизнь с точки зрения, так сказать, доктрины. А, но вот насчет греха, конечно, много определений этого, что есть грех. И очень сложную иерархию они ввели этих самых грехов. Вот чего как бы совсем нельзя делать, чего все-таки немножко можно, а чего можно, но чуть-чуть. То есть, ну, как-то сказать, их кодекс, который когда-то был очень прост: верь, не греши, трезвись, не блуди и спасешься. Кодекс стал совершенно напоминать Юстинианов кодекс Уголовный и Гражданский по разветвленности. Вот это интересно. И, ну, и православие, и католичество здесь, конечно, равно молодцы. Например, монахи католические средневековые докладывают о том, как заседали трибуналы в капитулах монастырских, разбирая дела нечестивых монахов ближайших монастырей, самого этого монастыря и приходских священников, кюре, это во Франции, из окрестностей. Боже ты мой! Ну, ничего более прелестного и, так сказать, омерзительного я не читал. Значит, и там один из епископов говорит: ну, надо все это как-то кодифицировать, потому что мы каждый раз, мы же с одним и тем же сталкиваемся. И вот он, значит, пишет, за что какое наказание. За то, что переспал с матерью. Крестьянин, да? С дочерью, с собакой, с коровой. Ой, мамочка моя, значит, монахи тоже там всякие собаки и коровы. Козы. Козы очень были популярны как в качестве любовницы, так скажу, да。 Ну, она тонкое, поэтичное животное。 [смех] А вот, а, ну а некоторые, значит, не знаю, не доходило у них до коз. Там какие-то они делали выдолбленные деревянные хреновины, боже мой。 Значит, все это он подробно описывает。 И вот я думаю, а где там, значит, например, преступления против собственности? Почти нет。 То есть монах почти, монах, священник почти ничего не ворует, вот он как бы довольствуется тем, что есть。 Ну, один там что-то он украл с монастырской кухни в пост, украл, значит, он кусок там мяса копченого и сожрал。 Ну, поднес на экономику, ну, а практически нет。 Да, вот они не воруют, там нету рукоприкладства, они не разбойничают。 Но что касается любимой темы, то это кошмар。 И там, значит, коза и деревянное приспособление - это лучшее。 О чем это говорит? Значит, сама же себя доктрина загоняет в тупик. Значит, не надо на людей возлагать эти неудобоносимые и невозможные ограничения, потому что как бы ты их ни карал, они не смогут, потому что это против человеческой природы。 Но церковь никогда не отступалась, никогда。 От чего? У нас задача метафизическая другая - воспитать нового человека, преодолеть грех。 То есть они же говорили как: человек грешен изначально, есть первородный грех, все мы грешны, но если ты преодолеешь в себе грех и соблазн, то ты победишь свой грех и станешь новым существом。 Ну, кроме Франциска Ассизского и этого Фран Джованни, которые реально побеждали и, конечно, ни о каких деревянных приспособлениях не помышляли, а видя козу исключительно как бы, гладили ее и думали, как бы молочком напоить детишек, а вовсе не о чем другом, что могло воспламенить воображение иных братьев. А, не знаю, кто там особенно, да, преуспел в этих всех благочестивых мыслях. Вот такая вот штука. То есть как эволюционировало христианство от первых своих веков? Оно стало налагать на людей обеты, обязательства, которые, ну, подавляющее большинство людей, конечно, вынести не в состоянии. Павел как говорил: кто обрезан - не гордись, а кто не обрезан, тот и не обрезывайся. Да, значит, ну, вот оставайся как есть. Если не можешь терпеть, то женись。 Ибо лучше тебе жениться, чем пойти в блудоносные, ну, в смысле впасть в блуд, потому что ты не женишься, ты будешь ходить по девкам, а это блудилище и это, значит, ты погубишь точно и плоть, и душу. Значит, все-таки лучше жениться. Все, это тоже плотно все。 Значит, он дает такое разрешение, да? Хотя, а, слушайте, но кто может, лучше оставаться так, как я。 А сам он был, значит, в таком монашеском состоянии, вроде бы даже и не тяготился. Но он не предписывает, он не говорит: кто посмотрит на бабу, так лучше тому провалиться. Нет, он, ну, как-то снисходит к человеческим, даже не слабостям, а просто к человеческой природе. Чем дальше, тем жестче и жестче。 И служители должны стать иными людьми, не такими, как миряне。 То есть разница между клириками, священнослужителями и мирянами все время возрастает. Ну, как бы если идеально служить, как требует устав, то клирики должны быть лучшими из людей. Они даже не брать взяток, не сплетничать. Ну, там, в общем, устав святого Бенедикта, там сорок девять пунктов。 Монах, ложась спать, должен сорок девять каждый раз повторять, соответствовал ли он сегодня, а пятидесятый каждый раз новый добавлять от себя。 Вот вы попробуйте。 Ну, там обалдеть。 То есть не вносил ли я раздор, там, не раздувал ли я сплетни. Ну, короче, никто из нас бы не выдержал, конечно. Не, ну вы да, безусловно, я бы не выдержал и половины. Да какой половины? Десятой части。 Очень жесткие требования, но кто их соблюдал? Как мы видим, между декларацией святого Бенедикта, основателя католического монашества Бенедикта Нурийского и реальной практикой с козами и выдолбленными приспособлениями - гигантская разница。 Вот это очень важно зафиксировать в вашем угасающем сознании. Да, да, пока оно еще не угасло полностью в преддверии пандемии. Эти служители, они сами дорабатывали эту доктрину Павла или как? Да, они ее творчески развивали и дополняли. Безусловно, да. Как это точно. Да, они ее творчески развивали. Интересно. Но, как мы видим, совершенно в иную сторону, да? Но они как бы себя декларировали как его продолжатели его дела, да, как, естественно, да, лучшие из павловских учеников. Павел был их знаменем всегда. А на самом деле, вот смотрите, да, что происходит. И вот когда говорят о христианстве, о православии или о католиках, вообще о христианстве, то всегда приводят декларации. Смотрите, как здорово, да, тебя ударили по левой, ты подставил правую. А на практике кто ведет себя так? Ну никто и никогда. Посмотрите, как Бенедикт Нурийский требовал от людей относиться к самим себе. Кто более строг был? Да, это великолепно。 Но кто так вел себя? Ну да, был там десяток людей, мы их всех знаем наперечет. Все эти Франциски, сам Бенедикт или там этот фрад Жованни, да? А остальные неизвестны нам. Зато мы знаем про коз и про деревянное выдолбленное пресловутое. Это мы знаем отчетливо. Да, и если бы, вы понимаете, это не приобрело массовое явление, так не надо было бы вводить это в судебную систему. Понимаете, огромная разница в христианстве всегда между декларацией и между практикой реальной. Э, декларации очень неплохи, и этим они многих, так сказать, и заманивали, и до сих пор. Но надо ж посмотреть, как это все было в реальности. А в реальности вот было так, как я вам говорю. И- Виктор Александрович. Ау? Я же перебью. Да, моя дорогая. Вот если мы говорим, что грех - это нарушение кодекса. Да. Вот кодекс - это сейчас что? Сейчас? Да. Ну, я думаю, что то же самое для христианства. Некоторое собрание некоторых сочинений? Нет. Нет? Это конкретные правила. Это Десять заповедей? Нет. Ну, Десять заповедей- А еще, видимо. Ну- Что просто уже знаешь, что точно грешишь или точно нет. Могу заверить, что точно ты грешишь. [смех] И это хорошо. Это дает хотя бы какую-то надежду. Да. А, грех - это нарушение, э, вот установлений церкви. Церковь очень подробно- Вестник есть как бы. А? Вестник церкви, который надо- Нет, это просто, ну, как бы, когда человек приходит в церковь как в общину, его там, сказать, сначала ж, как они говорят, воцерковляют. Ну, вот он становится крещенным и входит в общину, да? А, он принимает на себя этот кодекс. Ему тогда говорят, как следует себя вести, как вести себя не следует. Например, ну, скажем, для женщин, у которых, как настаивает Катюша, без всяких оснований есть душа якобы. [смех] Да, ее поддерживает фракция рыжих, которой мы, конечно, не в силах возражать, но этот довод кажется нам слаб. Ладно, молчу. А, так вот. Мы будем возбуждение загружать. Возбуждение не надо. [смех] А, заблуждение можно. Заблуждение можно, да. Возбуждение тоже можно. Нет, нет, нет. Вот эти, которые они ж потом [смех] все козлам-то и ходили, да. [смех] А возбуждение должно находить выход, а заблуждение все лежит как бревно в углу. А, например, скромность для женщины, да? Скромность. Значит, вот женщина должна не прельщать, не соблазнять. Значит, вот для женщины надо одеваться, ну, почти как монашенка. Вот этот, ну, дерюга, платок, никаких, конечно, брюк. Вот это кодекс вполне конкретный, да? Значит, снимай все, что ты носишь. Никакого макияжа, никаких украшений. Обручальное кольцо можно. А, никакой, значит, краски для волос. Ну, все то, что как бы женщинам составляет половину их жизни, если не две трети. И, э, никаких выпендрежей в одежде, естественно. Все это очень простое, грубое, функциональное. Платок непременно, ибо волосы надо скрывать, это ж прельщение. Смотреть в пол, с чужими не разговаривать, вообще бухтеть поменьше. Вот кто согласен этот, ну, самый такой нехитрый при- момент из житейского кодекса принять, того с тем разговаривают дальше. Кто не согласен, большинство женщин, нет конечно, с тем нет смысла говорить дальше. Вот вам кодекс, да? Значит, если женщина еще вне церкви, то он ее может стыдить и говорить: "Ну, ты же понимаешь, ты совершаешь грех. Там ты посмотри, как ты ходишь, да? На тебя все смотрят, и ты же сама страдаешь, репутация и так далее, да? А, вот, ты же не такова, ты лучше, чем твоя репутация". Если же-- но если женщина как бы уже в его юрисдикции, в его власти, да? То есть она уже в церкви, то тогда он говорит совершенно по-другому. Он говорит как диктатор: "Так, я приказываю немедленно, чтобы завтра", да? И эта метаморфоза, ну, я там во множестве заслушал вот этих бедных женщин, которые шли в эту организацию искать какое-то утешение, а нашли только удавку. Вот некоторые в сумасшедший дом. Вот редко кто утешился. Так вот, даже совершенно сразу меняется тон разговора. Как? Почему? Она становится вменяемой, ей можно вменить. Мы же об этом говорили, да? Она становится подсудной. С нее можно спросить и спрашивают уже по всей строгости, спрашивают по всей строгости. Значит, естественно, посты. Для нынешнего православия, если вы спрашиваете об этом, да? Совершенно неважно, знаешь ли ты Неокесарийского, читал ли ты Евангелие, тебе объясняли. Важно, чтобы ты в быту вот соблюдал какие-то самые простецкие ритуалы, чтоб ты втыкал свечку правильно, чтоб знал кому какую. На этот праздник ты сюда ходил, на этот праздник сюда. Был посты, не ел там вот такого-то в такие-то дни. И, ну, вот так соответствующим образом, скажем, одевался, с такими-то не водился. Вот это вот для людей бывает тяжелее всего. То есть практически надо разорвать. Или ты должен этих людей вовлечь и сказать: "Мне открылась истина. Давайте все ко мне, ребята, пока не креститесь, вам труба". Но это производит тяжелое впечатление, конечно. Да, насчет того, что прям труба. Это вот как бы сетевой маркетинг действует полностью по там ним давно разработанным церковным правилам. Далеко не ходить. А что ходить, когда, что изобретать велосипед? Разумные это люди. Да, просто взять и- Разумные это люди. Зачем ходить-то им далеко? Да, это американское изобретение. А нафига мы все время выдумываем наш путь свой особый, грабли. А нахрена, когда церковь это отточила до совершенства за две тысячи лет? Вот и это блестяще работает. А теперь они просто сменили сюжет, да? Значит, ну, просто зарабатывают там, да. А так та же голливудская атмосфера. Ну, они добавили немножко американизации, конечно, убрали-- но убрали греческое, добавили американское. Но та же театрализация. Посмотрите. Угу. Абсолютно, да? Один в один. Да, просто другие предметы. Тот же экстаз, а, те же проповеди, те же праведники. Только идея другая. Там ты спасаешься, а здесь ты тоже спасаешься, но зарабатывая бабло. Вот, и там тоже есть свой кодекс, и ты должен верить. Маркетологический план, вся эта фигня, да? А? Значок носить. Да, да, да. Значок - это как крест, да. Смело показывай всем, да, рассказывай, вовлекай. Все то же самое. Да, это блестяще скопированная система церковного поведения. Да, ты должен быть активным миссионером, иначе ты какой же ты сын или дочь церкви? Значит, и тоже среди подруг говорить о том, что смотрите, как вы живете, девки, вам труба. Вот вы шлюхи, дьявол похитил вас, он уже забрался сказать через откуда. Вот. И значит, давайте, если вы не пойдете в церковь, не очиститесь, то конец вам в следующую пятницу. [смеется] А, ну вот да, так вот. А в маркетинге, значит, если вы не будете применять наши БАДы или нашу косметику и мыться нашим мылом, то не более чем через две недели отсохнет левое, потом правое и дальше все, да. Да, почки отвалятся и прямая кишка на двенадцать метров сквозь асфальт. Вот такая штука. Это абсолютно та же самая система отточенная. Вот тебе кодекс. Да, Аленя? Да, вот тебе кодекс. Вот он так работает. Он работал и работает так. Но другое дело, человек говорит: "Я хочу продвинуться по ученой иерархии". Во-первых, его проверяют, как он верит. Искренне ли он верит. Если он верит недостаточно, то не пускают. То есть он может потом прийти к определенным сомнениям. Но если ты сразу сомневаешься, это нет. Ну, это как, как сказать, если вот боишься, то ты точно не прыгнешь, да, с парашютом никак, да? Или там не проплывешь. Кстати, ты потом можешь оценить, да, но поначалу страха не должно быть. Так и тут, да? Значит, ты должен верить в это полностью. Поражение. Да. И идти за, э-- Ленка услышала слово парашют и вешало на смешал. Нет, просто я не знаю, как это не должно быть страха. Страх есть у него. Не, он должен, он должен быть преодолен, он должен быть преодолен. Конечно, есть страх. Он преодолевается, когда идешь на это. Он должен быть преодолен. Да, в том то и штука. Он должен быть преодолен. Да. Кстати, в дайвинге это же самое, да? Тоже было страшно. Да, конечно. Ну, должно быть. Если человеку не страшно, значит, он сумасшедший, он не осознает опасности, он точно помрет. Но должно преодолеваться, да? Значит, вот тут, если ты сомнения не преодолел, ну, это как ты не преодолел страх, то ты не прыгнешь и не погрузишься. И вот для этих, а? Сейчас. Для этих людей существует путь продвижения. Ну, для-- я не знаю, как православные, по-моему, сейчас там вся система, она совершенно переживает уже последние времена. Католики держат марку, держат. И у католиков система подготовки очень крепкая и славная. Очень. А, но они проверяют, как парень вообще вот верят, тверд ли он, готов ли он. Уже принимают у католиков целибат сразу. И потом никаких коз и этих выдаблений, да? Отсюда опять же, да, новый всплеск - это педофилия и педерастия. То есть, как ты ни борись с человеческой природой, все равно ты ее не поборешь. И не так Таксана уши в мешке не утаишь ты по-любому. Да, но они не хотят этого признавать. И тогда вот это путь для меньшинства. Тогда в монастырь, там любые книги, там наставники. Ну, конечно, уже не на уровне, да, церковного приходского батюшки тупого. Там другие разговоры, там языки. Ну, я говорю о католичестве, православие. Это интеллектуальное развитие совершенно иное. И ты, да, ты становишься как бы такой вот солью земли, монахом. Ну, зависимо какой ты орден выбираешь. Самое строгое - это иезуиты. Но и остальные тоже недалеко от них ушли. Францисканцы, доминиканцы там. А есть орден Святого Бруно. Иезуиты же они в миру, они вот идут, там что-то делают, да? А Святого Бруно, Святого Бруно - это молчальники. Ну, это туда поступают самые, самые крутые. Значит, надо не менее, по-моему, пятнадцати лет в строгих монастырях пробыть. Не в простых, а в строгих. Тогда берут в Святого Бруно. А, значит, это только одиночки. Никакого сожительства вместе. И нет совместных даже трапез. Звонит колокол. По тому, как он звонит, ты понимаешь, какая молитва: утренняя, дневная, вечерняя. И молишься. Все монахи, ну, как бы не вместе, а. Тебя кормят, как и всех. Ну, дают там, да, эту штуку. И даже приходит брат послушник убирать там у них там маленький унитазик. Ну, сейчас, да? Раньше были тяжелые условия. А там дырка, пучок соломы. А сейчас, конечно, там и душ, и все. И ты можешь, значит, ты с миром общаешься только перепиской. Там, например, прошу, там рыбу треску заменить на судака. Пожалуйста. Мясо там даже и речи нет. Рыба два раза в неделю. Вот. Или там пиво прошу исключить, давать мне только воду. Договорились. Или там такую-то книгу мне из библиотеки. Молча приносят, молча-- ни одного слова с тобой не говорит никто. Никто тебе принес книгу, никто дает тебе там новый, там, набор еды, никто убирает. Это запрещено. И так проводишь всю оставшуюся жизнь. Как вам такая штука, м? Работает. А? Нет, он не то кому-то- Брунианцы. Нет, это брунианцы. Они себя не содержат. Они нет, они себя не содержат. Их содержат другие ордена. Но они там все такое пишут, сочиняют братья какие-то. Это продается как-то. Но их содержат доминиканцы, которые там доход такой, что ого-го! Иезуиты. Зачем? А как же, разные были ответвления на цветущем древе матери нашей церкви. Вот мы так, они так, они так служат Богу. А иезуитам принадлежит половина католических банков, там бабок [выдувает], вот. Иии вот, но у них другая функция. Они как бы смело отчисляют значительные проценты на поддержание ордена святого Бруно. Бестрепетно. Им самим же тоже мало надо, только на проекты, так на себя же они ничего не тратят, а зарабатывают ого-го. Вот вам, пожалуйста, да, вот это вот элита. Может быть, капуцинам - ученая элита и католиков, может быть, иезуиты - это, это, ну, это даже не элита, это супер спецназ. Но иезуитам это, это надо быть человеком совершенно особого склада. И туда, наверное, попадает, ну я не знаю, как скажу, один из ста тысяч. Там такой конкурс. Но это, конечно, уже бойцы из бойцов. Вот так устроено в католической церкви, потому она такая крутая. В православии этого ничего нет. Нет разнообразия орденов, все более менее. Раньше были разные уставы, более строгие, менее строгие. Сейчас практически строгих, так, как по уставу Федора Студита, в российской церкви вообще не осталось. Есть в Греции пару. Я спрашивал, да, и в Сербии. Ни в Болгарии, ни в Румынии, ни в Молдавии, ни на Украине этого нет. Армяне и грузины вообще пошли своим путем, и у них довольно, ну, по сравнению с православиями греков или этих брунианцев, у них монахи живут очень даже ничего. Вино получают каждый день, мясо обязательно. То есть, как бы там вполне можно жить, да? Там не требуется таких страстей по умерщвлению. И поэтому в православии нету таких, ну, нету таких образцов, которым можно было бы следовать. Афон? Говорят про Афон, но видите, все про Афон говорили: это великолепно. Сейчас епископа Ефрема судят, и он пропоровался, как последняя падла. Как сказано в Тарасе Бульбе, про-- Бульбе пропоровался, как последний татарин. Да, так добро бы он там стырил что-нибудь в банке, а он церковными землями. Ну, это, то есть, вот вам Афон, да, как бы. Но это подрывает. Может быть, остальные они, конечно, не сном ни духом, они люди духовные, не знаю. Но я видел католических монахов, я вам рассказывал о францисканцах, доминиканцах в Бразилии. И это, конечно, да. Там, ну, там сразу ясно, да, как человек живет и как он служит. Иезуиты, которых я видел, там никаких сомнений нет, что это за люди. Так, давайте вперед, потому что у нас уже цветнут. Может быть, не все за сегодня, а тогда когда? Потому что мы не скоро встретимся. Почему мир полон зла, да? И существуют ли злоидущие демоны? Ну, с одной стороны, вопрос этический, а с другой - как бы демонологический. Да, есть дьявол, отвечают. Мы много о нем говорили, да? Бесы, конечно, существуют. А вот почему Бог позволяет ему бесчинствовать? В христианстве ответа нет. Испытывает. Кого? Испытывать людей нет необходимости создавать такую могущественную страшную силу. То есть, эээ, в иудаизме это было проще. Это один из команды. Вот у него такая функция. А завтра его вызовут и скажут: "А теперь гражданин, там, как, Сатановский, да, отправляйтесь на другой, там, участок". И он отправился. А тут же нет. Это же вечная борьба. Это породило высокое искусство Мефистофеля. Идею о том, что можно надо душу там заложить дьяволу, можно так сделать, да? Но по большому счету, это ловушка. Потому что зачем Богу дьявол? На это христианство ответа не дает. На это христианство ответа не дает. Любопытный ответ по этому поводу дает каббала. Она говорит, что никакого дьявола никогда нет и не было. Это выдумка, какой-то миф вроде падших ангелов или там химер, сфинксов и прочего. Это выдумка. Это такой символ некий. На самом деле нет никакого дьявола. Это воплощение наших страхов, невежества, лени, агрессии и всех наших лучших черт, которые мы на дьявола списываем. А потом, когда дьявол слинял, стали искать ему заменителей. Мировая закулиса, жидомассоны, пендосский заговор, да и все такое прочее. Мы такие прекрасные, а нас эти суки все время соблазняют. Причем у них же, ну, какой мотив у них может быть? А как у дьявола - просто нас погубить. Но если с дьяволом это работало, то со страной, конечно. Представьте себе, что средний американец в Аризоне или даже еврей где-нибудь там в Йерухаме, просто думает, как, блять, мне погубить Россию? Я думаю, что с трудом можно себе представить. Вот. Но народ верит и в это, как верил еще недавно в дьявола. И распространение этих слухов - это, это чистая вот идея суррогата дьявола. Мировая закулиса - это вообще из той же серии анекдотов. Вы знаете, да, каббалисты, особенно масоны, очень боролись идеей дьявола, пытались ее искоренить, убедить, что этого как бы никакого дьявола нет, живи сам. Да? Но христианство вот одной вот этой вот самой идеей, э, массу себе же создало неприятностей и сложностей. То есть, есть вопросы, на которые не может быть ответа. Так, будет ли окончательная битва с силами зла? Да, конечно. Это эсхатология, наука о конце мира. Это будет Армагеддон. Армагеддон - это место в Израиле. Мы видели, да, Армагеддон, э, гора Магеддо. Значит, и в христианстве концепция Страшный суд, конец времен. И, значит, вот Бог будет судить. Ну, концепция суда хорошая. Хорошая, да, потому что она позволяет надеяться на справедливость, да? А Бог то он же будет по справедливости судить. Земной суд, конечно, продажный, а вот Бог, конечно, судить будет праведно. И масса по этому поводу стихов, потому что вот вы-- от высшего суда вы, гады, не уйдете. Ну, самый классический - это "Смерть поэта", да? Но есть и Божий суд на перстни разврату. Есть грозный судия, он ждет, он недоступен звону злата, и мысли и дела он знает наперед. Тогда напрасно вы прибегнете к злословию, но он не поможет вновь. Вы не смоете всей вашей жи-- черной крови, поэта праведника. Это девятнадцатый век. Скептический Лермонтов попросился служить в спецназ, чтоб резать побольше. И резал, как мог. Беспощадный был парень, дуэлянт, бретер. И вот он верит, такой парень, да? Ну, добро бы был бы он семинарист или юноша бледный, взором горящий, но тут совершенно это костолом. И вот он верит в то, что есть высший Божий суд. Представляете, вся остальная. А идея прекрасная. Наступит ли когда? Ну, кто ж его знает. А, эта идея еврейская, но христианство очень ее развило и придало ей громадный такой всемирно-исторический оттенок. О том, что Страшный суд и конец времен. И, но это как бы позволяет человеку, который всю земную власть сосредоточил в своих руках, сказать: "Берегись, владыка, король, царь, лидер национальный, да, здесь-то ты да. А вот что ты скажешь Господу?" И вот эта вот пророческая интонация еще с библейских времен, она не знаю, кого she там образумливала, но, во всяком случае, это, это последний козырь в колоде людей церковных, которые пытались светской власти возражать. Филипп Колычев, да? Фильм "Царь" смотрели? Вон где надо посмотреть. Возражавший Ивану Грозному. Ну, конечно, государство стремилось таких людей искоренить. В католицизме это не вышло. Папы всегда обличали королей. В православии удалось. Государство стало частью церковной, церковь стала частью государственного аппарата. Вот, но вообще идея Страшного суда - мощнейший нравственный рычаг для воздействия на людей. Потому что, ну, это все таки может об-образумить и самых, ну я не знаю, самых противных, самых отчаянных, самых злобных, да? А, возможно ли Царство Божие на земле? Миллионаризм, да, на тысячу лет, конечно, будет. А как относиться к иноверцам? Это вопрос должен был быть, пойти вперед. Это этика. Поначалу как? Нормально. Пытаешься им там рассказать, обратить. Чем, э, христианство становилось менее гонимым, тем оно более жестко относилось к иноверцам. И получив статус государственной религии, разрушить все языческие храмы, до которых дотянулись руки, сжечь книги в библиотеках, убить разных там всемирных умников или даже умниц, эту Ипатию, Ипатию в Александрии. То есть, э, искоренить все языческое наследие. А, ну и как к иноверцам? Еврей - враг, потому что он распял Христа. Мусульманин, мусульманин не признает и враг, потому что он посягает на наши святыни. Еврей не раскаивается, потому он внутренний враг, мусульманин - внешний. А внутри христианства католики, естественно, считают отступниками православных, а те наоборот. Вот, а те наоборот. И здесь тоже распря. И те и другие считают друг друга иноверцами. Правда, сейчас, конечно, католики давно это преодолели. Там молитва о единстве всех христиан. Православные - нет. Считают правдой только себя и, эм, ни с кем идти на переговоры не согласны. Изначально же ортодокс, да, верный путь, да? Ортодоксия - это, э, как бы правоверие. А есть ортопраксия, право практика, да, праксис, право делания, да? Ну они считают, что их вера как бы правильная, да? Э, ну, естественно, католики все то же самое. Э, если смотреть по достижениям, хотя это довольно стремный путь, когда-то православие куда было круче, потом загнило. На нынешнее состояние, конечно, католичество в тысячу раз сильнее и состоятельнее, и богаче, и умнее православия. А, поэтому, ну, православие молчит, так забилось в угол и только огрызается. Никаких попыток там защищаться, вступать в полемику они не предпринимают, только вопят. Вот. А католики как более сильные, они все время хотят протягивают руку и рыдают, и рвутся мириться. Насчет иноверцев сейчас, конечно, мы не живем же в этой ситуации. Церковь утратила, ну, этот такой пыл, да, миссионерский. Когда пыл этот существовал, конечно, и дивный лозунг я вам рассказывал, ну, прекраснейший лозунг, выведенный святым Бернаром Клервоским: неверного надо убить, если он отказался принять христианскую веру, то неверного еврея или мусульманина надо убить как можно быстрее для его же блага, чтобы он меньше нагрешил. Да. Убивающий неверного спасает его душу. Возможно, он еще не полностью погиб, попадет в чистилище, а не в ад. А так ты его отпустишь, а он возьми и опять начни грешить. Поэтому зарежь сейчас, не откладывая. Да, это, мне кажется, превосходный лозунг. Все логично. Да. И, так сказать, понапрасну забытый. Ну, вот вам отношение, да, как относился католицизм огнем и мечом. Крестить все, что, так сказать, попадается. Но православие не так, потому что ресурса не было, ресурса не было. И такой пофигизм, свойственный русскому народу, который с пятнадцатого века стал главным носителем православия, он, так сказать, от этих эксцессов уберегал. Поэтому таких делов, как в католицизме, в православии нет: инквизиции, там, миссионерских походов, истребления, там, половины населения какого-нибудь острова. Остальные принимали правильную веру, крестились, как на Филиппинах, зато теперь живут в лоне церкви. Или в Мексике. То есть в этом смысле католическая церковь действовала беспощадно вообще, беспощадно, но опираясь на лозунг Бернара Клервоского. А формально, да, скажи человеку, да: "Смотри, как классно, крестись давай". Но если он не хочет, он сознательно упорствует в заблуждении, тогда надо как поступить? Как можно быстрее, не откладывая, ну да, помочь ему. Что или кто есть Бог и как он воплотился? [вздыхает] Вот эти теологии, христианство - очень длинный вопрос. Ну, не знаю, мы никак. Сколько у нас еще? До без пятнадцати посидим или это...? Мне кажется, надо заканчивать. Заканчиваем. Тогда давайте так. Вопрос кто есть Бог мы даже не рассматриваем, потому что он чрезвычайно сложен и он требует длинного разговора не на одной ноге. Мы всегда тут пересиживаем, и сегодня пересидели.