Христианство. Часть 2. Павел — создатель христианства

В чем особенность этого курса? Он длинный, но попытки его сократить наталкиваются на упорное сопротивление слушателей. То есть они говорят: "Нет, блин, мы хотим все, там, африканские религии". Давайте сокра-- Нет, мы хотим, там, вуду, Мексику. Нет, хотим. И получается, он чудовищно разрастается, потому что, ну, уж слишком по религиям. И мы там прям про гигантскую Индию говорим, там, я не знаю, три-четыре лекции - это ж тоже, ну, ерунда, разумеется, это очень мало. И у нас так получается, что как бы вот на религии мировые, на христианство, иудаизм, ислам, у нас получается только в конце. И вот мы его, значит, не завершили, но сейчас вот с вами, как с малым стадом, предназначенным ко спасению, мы вот это дело будем заканчивать. А, что нам, нас интересует? Нас интересует установить, каким образом сформировался религиозный канон. Мы говорили с вами в прошлом году, надеюсь, вы помните, да? Все давно, давно уже боже знает когда. Речь шла о чем? О том, что как бы исторические предпосылки возникновения христианства, да? Я высказал вам свою точку зрения, что христианство - это, конечно, не секта иудаизма, это заблуждение так говорить. Еврейское, кстати, заблуждение. Самостоятельная ли религия, ну, стала потом. А поначалу это, конечно, было лжемессианское движение. И Иисус из Назарета, разумеется, был лжемессией. То есть человек, который считал себя Мессией, и он, разумеется, таким не являлся. Не знаю, есть ли вообще Мессия, придет ли когда, Бог его знает. Кто верит, тот пусть ждет, кто не верит, тому сложней. Блажен, кто верует, и уповаем на свете. Но вся как бы модель поведения Иисуса из Назарета - это модель поведения человека, который считает себя Мессией, считает себя, но он не говорит о себе: "Я - лжемессия". Да, понимаете? Но с точки зрения дальнейшего развития событий таковым является. Как это проверить? Значит, два критерия. Человек спрыгивает и исчезает, тогда он шарлатан. Шарлатан, обманщик, манипулятор и сука. Такие есть, но их меньшинство. Но Иисус не такой. И большинство остается, принимает мученическую смерть на кресте, на плахе, там, тонет с теми людьми, которых он ведет перейти море или реку, или, там, сражается с войсками какого-нибудь халифа или султана. А, большинство таковые. То есть они, конечно, убеждены в своем предназначении, в своей миссии, и они убеждены, что они мессии, а потом вот, значит, вот ничего не выходит у них, и они принимают смерть. Это означает, что они верили, они были искренни и готовы были идти до конца. Но, конечно, от этого мессией не становишься. Искренность не делает человека правым. Не делает. И мы просто, мы живем в ситуации, ну, вот наше время, да, когда мы так истосковались по искренности, все врут, звездят, бухтят. И когда человек вдруг начинает говорить искренне, мы очень ему верим и к нему расположены. Но надо понимать: искренность не добавляет человеку ни ума, ни правоты. Искренен был Чингисхан, который был убежден, что надо вырезать нахер двадцать миллионов китайцев, а города распахать и пустить скот пастись на равнинах. Искренен был Гитлер. Ну, всякие разные были искренние. Так что не надо тут по этому поводу обманываться. Да, лжемессии были искренни, и таковым же был, конечно, Иисус. Но это не делает его правым. Это не делает его тем, за кого он себя выдавал или кем он себя объявлял, скажем так. Выдавал, получается, он врал, а объявлял - это лучше, да, лучшее слово. Он объявлял себя Мессией. Его называли Сыном Божиим. Ну кто, это ж, ну кто это были люди? Это ж были, эти, рыбаки. К кому он обращался? Рыбаки, плотники. Самый толковый там был сборщик налогов и проститутка. Он же и специально избегал ученой компании и крыл ученую компанию, так называемых фарисеев, последними словами. А простаки, которые составляли его круг, которые он именно вот к таким-то, да, и адресовался, ну они были простые ребята, и для них как бы любые его слова были истиной в последней инстанции. Теперь смотрите, те, кто шел за ним, двенадцать человек. Смешная количества. Они потом были прославлены как апостолы. Все погибли там как-то на кресте, в более менее распятом положении. Это люди, не оставившие практически никакого письменного наследия, простаки. Мы можем проследить, да, скажем, что писал Петр, прославленнейший из апостолов. Там, Иуда, четыре, мне кажется, послания, по-моему, все больше, да, Варфоломей, может быть. Но они маленькие, они меньше странички текста. Они очень краткие. Я думаю, что в оригинале изумительно косноязычные. Иоанн Богослов? Нет, Иоанн - это Евангелие, Евангелие. Я говорю о посланиях, о посланиях. [кашляет] Значит, эти люди были совсем просты. На их фоне выделяется колоссальная фигура Павла, у которого львиная доля послания то его. У него нет Евангелий, да? Нету. Там от Марка, от Луки, вы помните, от Матфея, Иоанна его нет, потому что Евангелие как бы писали те, кто лично видел плотника, а он его не видел. Но зато в посланиях львиная доля Павловых сочинений. И насколько же они отличаются, вот если мы сравним тексты, сколько они отличаются от посланий остальных так называемых апостолов. Слово апостол означает посланник. На иврите послать - лешлох, и посланники будет шлюхав, шлюхав - хорошее красивое слово, но без-- да, мало ли как что на что похоже. А, вот Павел, откуда он взялся, да? Что мы знаем о Павле? Знаем, что Павел пережил некое событие совершенно охренительное, э, которое невозможно как-то однозначно охарактеризовать. Это некое обращение по пути в Дамаск. Вы помните, да? Или напомнить вам? Он ехал в Дамаск, ну, тогда крупный, то есть и сейчас немалый город, но сейчас он арабский, а тогда там был интернациональный, сиял во всем своем блеске. Там было множество разных народов. Арабов, кстати, там вовсе не было, благодаря чему и город процветал. Были сирийцы, не путайте с нынешними арабами, были антиохийцы, были каппадокийцы, киликийцы, масса народов, которые сейчас исчезли просто. Конечно, евреи, греки, римляне, наверное, персы, армяне, ну куда без них? Это был огромный многонациональный город Дамаск. Была еврейская община. С какой миссией был послан Павел? Отделить сектантов-еретиков, которые на иврите называются минин, минин. Единственное число мин - вид, род, разновидность. Минин - разновидности, множественное число. Отделить их от собственно как бы мейнстрима иудаизма. Назрела необходимость. Все предчувствовали большую войну. Когда война носится, вот как сейчас, ну не надо быть пророком, чтобы понять, что война будет вот-вот. Э, и тогда было всем ясно, ну что тут сказать, народ же не дурак. Все это носилось в воздухе, и каждый принимал свои меры: римляне свои военные, там греки свои торговые, армяне эвакуировали имущество, а евреи консолидировались как-то перед лицом восстания, которое, как они понимали, вспыхнет, а чем оно кончится, только Бог знает. Ну как сокрушить Рим? Конечно, иллюзия, но евреи нация мечтательная и без великих мечтов никогда не понять еврейских характеров. Они замыслили Рим сокрушить. Ну да, это невозможно. Но кому вы будете это объяснять, когда народ настроен и точит кинжалы, покупает доспехи и война против Рима назревает. В этих условиях, понимаете, кто тебя поддержит, на кого ты можешь рассчитывать, кто выступит против, кто воздержится, кто будет сидеть? Значит, у Павла была миссия отделить, как потом было сказано, агнцев от козлищ или зерна от плевел, то есть от сорняков. Это потом все вошло в Евангелие и потом в международный фольклор. То есть отделить союзников от противников, говоря обычным языком, гово-- отделить тех, кто остался верным иудаизму, от тех, кто от него отошел. Конечно, многие отходили. Куда они отходили? В основном в сторону эллинизма. Эллинизм всех прельщал. Эти эллиниствующие евреи назывались митявним. Слово Яван на иврите означает Греция, Яван и митявним такие, ну, эллинствующие, да, гре-гре-гречествующие евреи, да. Они ходили, одетые по-гречески. Завитые-- греки завивали волосы. У евреев завивали волосы только пидоры. Значит, завить волосы это был вызов общественному вкусу. Э, греческие мужчины душились духами и благовониями. Евреи никогда, только женщины. Греческие мужчины носили, например, сандалии кожаные разных ярких цветов. Евреи никогда, только коричневые и черные. Значит по этим признакам можно понять, кто перед тобой. А потом имя. Если их зовут Хаим, Давид, Элеазар или там Николай, Никанор, Евполем. Понятно, кто из них сохранил еврейское имя, кто пошел по греческой линии. И, э, в основном задача была отделить вот этих вот митявним эллинствующих от тех, кто остался, значит, верен завету предков. Кто-то свернул на путь гностицизма. Сейчас совершенно забытая секта, но Суринам если кто из вас-- Кто из вас читал Суринам? Вот вы молодцы! Ну, сильная штука. Согласны вы со мной? Да. Ленкин, а ты что не читал, что ли? Совершенно образно. Оля мне вот напоминала. Ну, значит, Оля права, Олю надо слушать, да. Да и подружке своей рыженькой скажи, да. Обязательно нужно прочесть Суринам. Это просто как бы, ну, как it's a must, да? Да. Великолепная штука. Родзинский-младший. Между прочим, он сын Родзинского и Дуронина, так сказать, не с хренов, да? И талантливый парень, парень, мужик уже давно, ему есть кого быть. Но книга действительно замечательная. Вот это гностицизм. Суринам, да? Тоже, э, ну скажем так, направление мышления, сейчас экзотическое, а тогда популярное. Значит, отделить гностиков, ну и каких-то христиан, которые тогда никакой особенной опасности не представляли. О христианах нет ни одного упоминания в Талмуде, ни иерусалимском, ни в Вавилоне. Они просто не знали. Там есть вот упомянуты, так сказать, вообще язычники, ну, в смысле сектанты, да, миним. И есть по описаниям похожие на христиан, например, те, кто верят в непорочное зачатие, над ними смеются, но никто как бы их всерьез не воспринимает. Была ли его задача в первую очередь там как бы над христианами установить контроль? Я думаю, нет. Первая задача его была отделить, кто верит в эллинскую философию, принципиально противоположную иудаизму. И вот этих отделить и гностицизм, потому что гностицизм - это, конечно, однозначный путь в тупик. Если вы помните Сорина, это смерть, это самоубийство и это как бы, это гибельная идеология, реально гибельная. А можно узнать, извините, а кто ему такие полномочия дал? А ему дал Синедрион. А! Санхедрин, да, Синедрион. И больше мы знаем о Павле. Павел из Тарса. Еврейское имя Шауль, Шауль. Шауль христиане стали писать как Савелий. То же самое. Да. Шауль - слышащий. Да, и был царь, первый царь в Израиле. Его звали Шауль. Из хорошей семьи. Римский гражданин! Это офигеть. Это колоссальное достижение. Кто его? Ну, наверное, же не он сам. Ну, семья как-то получила. Но это охренеть, это, так сказать, даже не московская прописка, это как сейчас американское гражданство. То есть все стремятся и получают единицы. Павел. Павел по латыни маленький, малый. Кто дал ему такое имя? Сам ли или кто-то? Можем только гадать. Вообще еврейское имя Шауль. Закончил лучшее учебное заведение тех времен. Ну, вот как сейчас бы мы сказали, да, он закончил Гарвард, про молодого человека, и все сразу: "О, бля, ну тогда, ну-ка, ну-ка. Ну, это вы где учились?" - "Там в Минском политехническом. А вы?" - "А я в Московском педагогическом. А вы?" - "А я закончил Гарвард". Опа! А он как бы да, все сразу. Значит, он учился у ног Гамалиила. Вот проанализируем эту фразу. Гамалиил - это была династия ученых. Там звали мужчин либо Шимон - Семен, либо Гамалиил. Ну, только так, да? Ну, как, например, в Болконских, да, в династии Болконских были либо Андрей, либо Николай. Так оно часто бывает у аристократов. Это была еврейская аристократия, ученая. Гамалиил, который жил во времена Павла, мы о нем довольно много знаем из Талмуда. Был человек суровый, ученый, зажиточный, если не сказать богатый, брал бабки с учеников, но мог не брать. Приходил способный парень, талантливый, тот с ним беседовал, а ученик говорил: "Ребе, у меня нечем заплатить" - "Ни фига, учись так. Больше того, вот тебе там бумага от меня, будешь получать от меня хлеб, там обед и даже там какой-то раз в месяц какие-то деньги на прожитие". Вот даже так. Стипендия, да, это было абсолютно неслыханно. Вот он был такой парень. А с кого-то, значит, ты богач, говорит: "Возьмите моего сына". - "Но парень ваш не тянет". - "Но, ребе". - "Ну, давайте втрое заплатите". Тот, да. Брал. Но если совсем безнадежный, он говорил: "Нет, ни за какие бабки". - "Ну как, мой сынок останется". - "Мне похрен". - "Ну значит останется". - "Нет, он не потянет у меня". Он был суров, и попасть к нему в ученики - это Гарвард. Но просто Гарвард - это структура, а тут это личность. Больше элемент субъективизма. Но принцип тот же самый: ты попадаешь в крутейшее заведение. Если потом, значит, папа скажет: "Вы знаете, сынок мой учится в Гамалиила". Все: "Ё, вот это да!" - "А как?" - "Ну, у меня способный парень. А ваш? Ну ладно, не будем". Да, вот так. Там учился Павел. Ну, наверное, же не за бабки. Толковый. Сидел у ног. Что такое сидел у ног? Ученики сидели в амфитеатре, первоначальные сидели в самом заду и потихоньку продвигались. Значит, каким образом продви-- задавали вопросы. По степени толковости вопроса судил учитель, как и сказал: "Ты пересядь на два ряда вперед". Все. Да. А ты там спросил: "Это кто?" - "Это я, ребе Гамалиил". - "Отсядь на ряд назад". [смеется] Бывает, да. Значит, это было сплошь и рядом в академиях, потом в раввинских, да, в Вавилоне было то же самое. Что такое сидеть у ног? Это в первых рядах, это элита, это лучшие, это стипендиаты, это то, кого, значит, готовили мудрецы себе в смену. И там сидел этот Шауль, который Павел. У ног в первых рядах самого Гамалиила, суровейшего из суровых. Какой вывод мы делаем? Каков был Павел? Ну, крут был, видно, умен. Но мы это видим по писаниям. Ну конечно, не апостол Пётр, не рыбак. Значит, учился он хорошо, это мы тоже видим. Потом закончил такое заведение. Синедрион сказал: Шауль, вот ты римский гражданин, тебя же никто не тронет. У тебя же бумажка, давай поезжай-ка в Сирию, потому что, значит, война неизбежна, и нам нужно понять, на кого мы можем в Дамаске опереться. Составь нам донесениеце, кто сохранил верность завету предков, а кто спрыгнул. Поезжай в добрый час и, значит, христиан вообще истреби. Ну, это фуфло. Да, это так, говно и пена. А вот, значит, гностиков к ногтю, но перепиши всех. Гностиков, значит, запугай и перепиши, потому что это, значит, ну, ты понятна потенциальных самоубийц. И чем они больше вовлекут в свои сети, тем больше людей мы потеряем. А, и, конечно, с эллинистами, ну, ты пойми, так кто там из них колеблется, особенно из людей крупных в общине, чтобы понять, да, например, можем мы там поверить такому-то закупку оружия или боеприпасов? Или он нас сдаст? Может, он давно уже перестал там исполнять заветы иудаизма и уже совершенно стал эллинским, уже стал Николаем, а не Хаймом, как был, да, при обрезании. Узнай получше. Давай-ка, езжай. Вот дали полномочия, он поехал. Думал ли он об этом в первую очередь о христианах? Хрен его знает. В Евангелии сказано: дыша угрозами и убийством. Но никаких угроз как бы, ну, это не подтверждается. Тогда никто христиан не трогал. Потом у Синедриона не было власти их трогать, их потом стала трогать римская власть, но гораздо позже, когда они стали там поджигать, они же реально сожгли Рим. Противные ребята были, христиане. Да, там, так сказать, вести себя как партизаны, да, в тылу. Ну, тогда их, конечно, прищучили. Ну и потом этот лозунг христианам от Леона, христиан вам, когда их, значит, для услады черни их обвинили во всем, сказали, что это они во всем виноваты, они падлы. Ну, как сейчас с жидами, с масонами. Но у Синедриона никакой власти про угрозы и убийства не было. Это, конечно, преувеличение. И эта фраза, видимо, вставлена позднее и, по-видимому, зря. Вот он едет в Дамаск, по дороге с ним встречается видение. Он слепнет, падает с коня, ничего не видит, в ужасе от того, что он ослеп. Является ему Иисус. Ну, что-то, наверное, же он о нем слышал в каких-то там сияющих ризах, хрен знает. И говорит: Павел, Павел, обращаясь к нему как к римлянину, не как к еврею Шаулю, а как к римлянину. Павел, Павел, зачем ты гонишь меня? Трудно тебе идти против рожна. Что такое рожон, вы знаете? Наконечник копья. Впереть на рожон это упираться грудью в наконечник копья, то есть верная смерть. И он, заплакав, взмолился и прозрел. Ну, естественно, молитва самого. И с этого момента с ним произошло преображение. И он поехал уже в другом, он уверовал, естественно, сразу. Поехал не преследовать, а наоборот, помогать христианам. Сказал: ребята, я ваш друг. Они сначала не верили, потом, конечно, поверили. И так началось его служение, сначала проповедническое, потом и апостольское, которое длилось всю его дальнейшую жизнь до смерти, когда его там-- усекли ему голову мечом в Риме. Что это было, никто не знает. Я тоже не знаю. Я спрашивал у разных людей. Ну, психологи, психотерапевты говорят, это был эпилептический припадок. Хрен знает. Ну, может быть. Но дело в том, что впоследствии вся жизнь Павла ничего подобного не было. И нигде в его речах и в поведении, эпилептик - это же тяжелая болезнь, это тяжелейшее психическое заболевание. И если это проявляется, ну, то есть как бы это потом как-то манифестируется болезнь, да, она видна. Никогда, ни разу. Но он же уверовал. Нет, мы говорим о болезни сейчас. То есть если у него был, был эпилептический припадок, то в дальнейшем болезнь, не знаю, прогрессирует ли, она должна проявляться. Повторяется. Она должна проявляться, а у него ничего. Как это бывает? Не знаю. И все его речи абсолютно логичны. Эпилептики злобные. Павел, думаю, миролюбивый. Не знаю, что это было. Как в анекдоте: папа, що це було? Не знаю. Он уверовал. Есть версии там, что он там как-то продался. Это была инсценировка. Евреи сказали: давай там отдели тех от тех. Есть, кстати, еврейский текст на эту тему о том, что он был засланный казачок. Но это была такая херня. Вся его дальнейшая жизнь подтверждает, что он верил абсолютно искренне и служил искренне, абсолютно искренне. То есть он полностью свою жизнь пересмотрел. Он бы мог сделать блестящую карьеру в еврействе, блестящую, а мог уехать в Рим и сделать не худшую как римский гражданин, забыть о еврействе, а там выучить греческий, латынь, ну, греческий он и так неплохо знал, и сделать карьеру адвоката, как многие евреи в то время. Или там толмача, или еще как-нибудь Вместо этого он выбрал путь гонимого проповедника несчастной бедной секты, которых все считали идиотами, и пр-- обрек себя на смерть. Ну, вопрос только когда. Ну, сказать, ну, он мог довольно долго пожить, но по-любому, да, все равно потом поймали и убили. Не было семьи. А, ну, правда, он как бы вроде, может быть, не тяготился. Он говорил о том, что если ты не женился, то лучше тебе быть, как я, ну, то есть неженатому. Ну, если женился, то не грусти. Он вообще всех утешал: кто обрезан, тот не гордись, а кто не обрезан, тот и не обрезывайся. А кто женился, ну ничего, ничего. А не женился, так совсем прекрасно и не надо. [смех] Ну да. И вот, значит, так вот это все в такое состояние блуди, поскольку он был убежден, что Иисус придет через поколениеце, а то еще и в этом. Поколение не успеет прийти, а Иисус уже придет всех судить, и будет второе пришествие. Павел был его пламенный проповедник второго пришествия, но оно, как мы знаем, откладывается. Уже прошло две тысячи лет, никаких свидетельств нет. А, ну, задерживается, задерживается. Вот, но тогда для Павла было очевидно, что вот-вот он придет. И вся его проповедь, она направлена именно на это. Вот сейчас придет Сын Божий судить со славою народы. А вы, бляди, не го-- э, вы, гады, не готовы. Подготовьтесь, гады, вам же лучше будет. И он искренне дает советы, как подготовиться. Трезвитесь, э, воздерживайтесь, бодрствуйте, молитесь, читайте книжки. Ну, понятно, да, образ жизни здоровый ведите. Да, девицы, значит, не теряйте девственности. Ну, может и не терять, а что-то да приобретать. Э, парни, мол, не стремитесь жениться, не приобретайте собственности, не стремитесь в богатство. Ждите, что вот-вот и Сын Божий придет. А, это, кстати, до Августина было, еще лет двести. А потом уже поняли, что как-то не приходит. И сменили тональность резко. Уже было после Павла. В эпоху Павла настроения эсхатологические о конце света, что вот-вот придет Мессия уже окончательно вторым пришествием судить народы, были очень сильны. Нам сейчас трудно в это поверить, потому что мы же не верим ни во что. Как бы, ну, что такое для нас Мессия? Это же очередное телевизионное представление. А, а тогда народ же огого, как верил. Верили евреи, они знали про Мессию. Для Павла было важно, чтобы поверили в Мессию не евреи. Вот рассказать им об этом, чтобы и они поверили. И на это он потратил бездну сил и времени. А, его очень хороший греческий язык, его красноречие, его правила риторики, которым он обучился, слава богу, ну, не, это ж не рыбак Петр. А, его начитанность в Писании, его эрудиция, его умение говорить, его умение структурно мыслить, которому он научился у Гамалиила. Эти все качества были настолько внове для всех этих несчастных, там, сколько там, пятнадцати, двадцати человек, которые пошли за плотником, что они были в полном охренении. И для них это был подарок судьбы. Ничего похожего на Павла никогда не видели. Очень сложно сказать, каков был Иисус, знал ли он Писание. Ну, может быть, он знал что-то, что-то он цитировал даже иной раз, но не был эрудитом и в Писании начитан не был. Притчи его - это притчи абсолютно еврейские, такие талмудические по духу своему. Ясно, что не читал он ни греков, ни латинян, никаких языков он не знал. И то, чтобы сказать, как у Булгакова: ты знаешь греческий, а латынь? Да, я знаю латынь. Ну, латыни он сто пудов не знал. Не знал он, по-видимому, и греческого. Хотя, может быть, он жил в Кесарии, с греческим не буду так категоричен. Вот это его родной арамейский. Он не знал иврита, языка учености. Он не мог разговаривать с фарисеями. Понимаете, в чем хреново? А Павел знал это все. Ну, что он знал иврит блестяще, говорил на арамейском, ну, на бытовом, говорил по-гречески, на латыни. Он с любыми мог найти общий язык. Он жил с-- он жил своей жизнью в античной культуре. Он и Горация знал, и Гомера. Личность, которой христиане не могли никогда приобрести. И вот такой подарок судьбы. Подарок, если от Бога, как полагает христианская доктрина, ну, тогда это все понятно. Если это просто от судьбы, то фиг его знает, чем, за что им так повезло. Но никакой личности, сравнимой с Павлом в те времена даже близко у них не было в распоряжении. И он создал всю религию, ну, то есть всю. Вот то, что вы называете христианством, а вы же любите этот термин употреблять, это все паулинизм, это все павловская религия. То есть от Иисуса там практически ничего нет. Ну, может быть, там эти восемь заповедей блаженства в Нагорной проповеди, его такая очень странная и абсолютно нежизненная, не жизнеспособная проповедь. Ударят по левой, подставь правую, с собой иди, там, одно поприще, а тебе говорят иди два. С тебя сняли кафтан, отдай рубаху. Ну, кто так делает? Да, молитесь за унижающих вас, э, за ненавидящих вас. Ну, это такая колоссальная проповедь, э, победы внутреннего добра над злом. Ну, это какой силой нужно обладать человеку? Может быть, он и обладал, кстати. Он умер за этих несчастных, да? Но вы бы умерли за этих людей? Ну вы посмотрите на этих ублюдков, на этих ничтожеств. Ну, конечно, нет. А он умер за них. Если правда то, что он сказал: "Господи, прости им, они не ведают, что творят", на кресте, да, вот этим сволочам, садистам, тварям, которые смеются над ним, то, конечно, он был великий человек. Но можно ли такое требовать от остальных? Ютки наши любимые. Он наш Аниуточкин любимый. А Павел создал доктрину. Вы, э, ну, вот смотрите, вот вы приходите на завод и говорите, ну, вот вам человек говорит: "А, вы инженер? Вот я вам расскажу, как строят самолеты". Вы ведь инженер. Вы говорите: "Да". Ну, вот самолет, он строится так. И он вам рассказывает. Но это же хитрожопая система сама по себе. Да. И вот он рассказывает, вот как он, из чего он состоит. Да, там подъемная сила крыла, эти формулы, да? Что он летит, потому что он тяжелее воздуха. Это базовые формулы Жуковского и Райт. И потом вот это потихонечку, да, все это, это очень сложно. Но вы думаете, религия проще? Вы ошибаетесь. Религия - это же не втыкание свечи для моральных дам. Э, это доктрина, потому что то, что вы понимаете как религия, церковная жизнь - это примитивнейшее общение попов с самой тупой массой верующих. Религии в этом очень мало, очень мало. Религия - это доктрина, это тексты. Большинство этих текстов очень сложные. Они могут быть проще, потому что они толкуют о таких сюжетах. Если бы они говорили о том, как Вася любит, там, я не знаю, Таню, так оно было б хрен бы с ним. А нет, они же говорят о Боге. Ну а как тут просто описать? Без профанации и вульгаризации. Уже поневоле приходи-- а про бессмертие, а про космогонию, про сотворение Вселенной. Как прикажете писать просто? Религия с неизбежностью - это сложный предмет. Она требует сложных описаний. То есть те, кто пишут о ней, они предполагают от читателей очень серьезного уровня развития. Это не фуфло. Как про самолет - нужны большие специальные знания. Религия так устроена, она как бы, ну, это хитрожопое устройство. Я могу вам рассказать, но я боюсь вас огорчить. Или можно? Мы к вам за этим пришли. Вы то да. Да? Но это на вас вся ответственность, вы знаете, да? Да, Ленкин? И подружку подставляешь рыжую? Я не боюсь. Хорошо. Не, ну Ленкин не боится вообще ничего. Я с ней был там, да, в страшных переделках. Она - да, она высечена из кремния и стали. Рыжая у меня же. Ну, раз ты опа - все, значит. А... Я добровольно, добровольно. Рыжая добровольно? Добровольно. Ну хорошо, окей. Религия для сведения вашего, она состоит из нескольких совершенно необходимых для ее существования компонентов. Этика, мораль. Как себя вести. Потому что, конечно, это понт, что всякая религия учит одному и тому же. Любая, да? Любая, всякая. Нет, не всякая, любая, да? Это не так. Ислам не учит тому же поведению, что христианство. А иудаизм не учит тому же буддизм. Все по-разному. Если иудаизм говорит: избранный народ евреи, и в них течет особая кровь, а все остальные это гои, язычники. А Павел говорит: нет ни Еллина, ни иудея, а все и во всем Христос. Нет ни варвара, ни скифа, ни обрезания, ни необрезания. То вы понимаете, эту разницу гигантскую? Ну так, блин, вот вам этика. Одна религия говорит: к своему относись как к брату, остальных в жопу. Своим все, врагам закон. Это то, что торжествует сейчас. Павел говорит: нет, все равны, не делай ни для кого исключения. Мы все братья под небом. В его время, в павловское, а вы говорите, это все случайности. Я никогда вам не верил в этом плане и сейчас вот лично вас убеждаю, что вы специально мне врете, обманываете. Ну ладно. Исса, сын крестьянина в Японии, ну ничего не знает про Павла. Что вы мне будете рассказывать, скажите? Пишет стихотворение: чужих меж нами нет, мы все под небом братья под вишнями цвету, в цвету. Ну это не офигеть? Чужих меж нами нет. Ну, вы думаете, он имеет в виду только одних японцев? Нет. Обалдеть, какая мысль приходит в голову людям, да? О вселенском братстве. Конечно, старик радуется, потому что это выход за узкие тупые пределы одной национальной религии. В этом плане Павел великий молодец, а Иисус классический жид, потому что он говорит: я прислан только для заблудших овец дома Израиля. Он встречает самаритянку. Она говорит: "Господи, помоги". Он говорит: "Нихера". А почему? Я только для израильтян. Она самаритянка, она из евреев, но другого исповедания. Разве можно отбирать хлеб ууу, это цитата из него, у детей и бросать псам? А как вам? Она говорит: "Ну, иной раз и псам бросают". Ну хорошо, - говорит он, улыбаясь. А! А Павел? Нет, ни еллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа, ни обрезания, ни необрезания. Вот кто революцию-то сделал, кто провозгласил подлинный интернационализм, а не жидовский секуляризм, как ваш Иисус. Тот оставался полностью в рамках. Павел вышел из них. Только гений ломает пределы. Павел его сломал. А вы говорите... Это этика, но она этим не исчерпывается, разумеется. Теперь космогония. Как это, как мир был создан. Космология - как устроен мир и как Бог взаимодействует с миром. Иисус на эту тему вообще слово хоть говорил? Я думаю, что он слов таких не знал и вообще это не интересовало вообще. Прост был. А Павел, Павел все взял из Ветхого Завета, внедрил термин Ветхий Завет. Выкопал из Ветхого, из Иеремии термин новый, который Иеремия, естественно, Иисус не знал. А уж его эти рыбаки и пастухи. А реально сказал Иеремия в двадцать четвертой главе. Павел знал, он же где учил Писание, вы шутите? У самого Гамалиила. Ну, Гарвард. И он говорит: "А вот об этом говорил Иеремия". Но разве мог об этом сказать Петр? Тупой, блин, неотесанный. Павел знал. Павел сказал: "Мы продолжение". И что ты ему, блядь, возразишь? Это же есть Писание. И все раввины сидят на своей толстой, а Павел их всех кроет. А с Петром им легко говорить. Он же туп. А с этим попробуй-ка. Он же цитирует Писание с любого места. О, человек! И он им говорит: "Ребята, мы не нарушаем и продолжаем традицию. Не нарушить, а исполнить я пришел. Разве в Писании не сказано о Мессии?" Ну, раввины, скрипя зубами, говорят: "Да". Так это наш. Они говорят: "Минуточку, как ваш?" Он говорит: "Не, я щас вам все докажу". Он берет Исайю, уже к тому времени пришпандоренную сороковую, послесороковую главу, так называемую второисайю. Ну, мы на чтениях сегодня немножко анализировали, здесь нет времени у нас, совсем нет. Но Исайя до сороковой главы это один человек, и он заканчивается, он заканчивает и умирает. Потом раз и прифигачивают к нему там еще двадцать глав, двадцать шесть, до шестьдесят шестой. Так а кто и когда это сделал? А кто ж знает, откуда мы знаем? Если б мы знали. Мы знаем зачем, но не знаем кто и когда. Зачем? Для того, чтобы обосновать мессианские претензии христианства. Чтоб мы здесь собрались. Ой, ну ладно. Нет, ну так- Для обоснования мессианских претензий христианства, конечно. Ну это уже до Павла, значит? Не знаю. Может быть, во время. А там совсем короткий срок, кто там. Какой короткий, почему короткий? Ну, между смертью Христа и вот тем, как Павел разрабатывает. Ну вот он и мог сказать: ребята, вот тут у меня текстик есть, я нашел. Насчет найти евреи были большие мастера. Он же сам в это верил, он не мог просто- Это вы бросьте. Насчет верил это, все это оставьте. Все во все верят. Первосвященник Эзра гулял в руинах храма и нашел свиток книги Второзаконие. Конечно, верил в это. И сказал: "Вот мне книжка Второзаконие". Все говорят: "Ой". А там совершенно другая вообще мораль, все другое по сравнению с четырьмя первыми книгами Пятикнижия. И сказал: "У нас будет не Четверокнижие, а Пятикнижие. Я нашел". Ну а мы не можем найти с вами, если мы наберем пива и пойдем погулять? Но предварительно надо, надо посидеть. Вы правы, да. Но вы же, мы сели, озаботились. А! Вообще это интересно, когда человек находит. Да, это потрассон, это всегда. Вот я как тоже люблю, погуляю и что-нибудь найти, какое-нибудь хреновое, манифест чей-нибудь. Вот Эзра нашел, все приняли, хотя это ж белыми нитками. И так с Исаией, так прихре- присобачили хвост к Екклезиасту, но Екклезиаст не имеет большого значения. Там для красоты, а с Исаии для мессианских чаяний. Но пока мессианские времена были далеко, может быть, все и молчали, а может быть, именно в это время и при-пришпандорили. Надо тщательно исследовать язык, но для этого, это огромное исследование. Как зовут человека? Йорам, Йорам. Забыл я. Типа Виннерфельд, израильский исследователь, который это проделал по языку. Язык второисайи очень соответствует языку. Иврит, он уже к тому времени помирал, выходил из употребления, становился искусственным, книжным. Эпохи Павла. Тоже не очень доказывает. Мы можем спорить с этим Йорамом, но мы не сильно-то поспорим. Мы же языка-то не очень знаем. Но не факт, что то, что он сказал, это так все свято, но к нему надо прислушаться. Вассерфельд, Йорам Вассерфельд. Водное поле, да. Павел берет Исайю и говорит: "Видите, тут эпизодец, дева во чреве приимет, и родит она младенца, и нарекут имя, имя Эммануил. С нами Бог, и это Мессия". Ему говорят: это не дева, это женщина. Не бетула, девственница, а альума. Ну, как по-украински говорят, молодец, то есть молодая женщина, да, уже как бы познавшая мужа. А бетула - это девственница. На любом, в любом языке есть четкая разница, кто есть virgin, да, а кто есть не virgin. И там альума. Он говорит: нет, бетула. Закрепляется версия Павла. Дева во чреве приимет. Павел выдвигает бредовейший, с точки зрения здравого смысла, ам-- догмат непорочного зачатия, который завоевывает сердца миллионов язычников. Им по фигу еврейские рассуждения о Мессии. Но когда им говорят, что дева непорочная родила от Святого Духа, об этом они все слышали, потому что это есть в мифах любого народа. У любого народа есть сказание о том, как прекрасная дева родила от божества. У любого. Самый последний пример этого дела - это монгольские легенды, когда мать Чингисхана Борте родила его, конечно, не от папы, а от небесного луча, который в виде звезды вошел ей, значит, куда надо, и она, значит, зачала, и оттуда родился Чингисхан, превосходивший всех своих сверстников всеми талантами. А это ж, боже мой, когда было с Чингисханом, да? А народ верил до сих пор. Павел формулирует непорочное зачатие. Павел формулирует троичность божества. Павел формулирует, что Иисус - сын Божий и Мессия. Павел формулирует, что Иисус - искупитель мира. То есть он формулирует всю доктрину. Мы говорили с вами, религия - это этика и разобрали. Религия - космогония, космология. И религия - это эсхатология, наука о конце света. А чем дело кончится? Павел и это придумал. Иисус придет судить народы. Второе пришествие, и он со славой будет всех судить, и тогда, падлы, берегитесь. Ну и падлы береглись. Их серьезно это пугало, они верили и боялись. Канон религии весь создан Павлом. Как он создавал его? Он брал за основу, конечно, ветхозаветные иудейские тексты. Часть из них он оставлял, часть переосмысливал и перечитывал. Что-то он выбрасывал, что казалось ему ненужным и устаревшим, и заменял. Например, иудаизм зиждется на каких-то-- иудаизм это все система запретов, иногда дурацких, но это кто как смотрит, и предписаний. Что такое иудаизм? Это правила уличного движения. Есть запрещающие знаки, есть предписывающие и все. Да, больше там особо... Павел сказал: из запрещающих знаков мы убираем, например, кашрут, правила ритуального приготовления еды. Все можно есть. Он отменяет кашрут. Рушится опорный столп иудаизма, который отделяет евреев от остальных. Павел говорит: обрезание нам не нужно. Для евреев это труба. Если не обрезать мальчиков, как они отличия? Он говорит: нет, нет, нет, нам не нужно это. И толпы язычников устремляются в христианство, потому что обрезаться они боятся. Во-первых, они боятся, что обрежут лишнее. Во-вторых, они верят, что обрезание - это кастрация. А такие слухи упорно распускают греки. В-третьих, мало ли, да, в таких местах вообще лучше не резать, там и кусать-то опасно. А уж резать. Павел говорит: не надо, никто ничего не будет резать. Давай необрезанный любой к нам. Завет существует только для евреев, по мнению евреев. Павел говорит: нет, для всех. Новый для всех. Иеремия так не говорил. Иеремия говорил: новый что такое? Вы поняли, в каких обстоятельствах сказал Иеремия? Вы не знаете? Горит первый храм. Народ приходит к Иеремии и говорит: Иеремия, отец наш, как нам понимать это? Нечестивые халдеи, вавилоняне жгут дом Божий, а Господь даже не вмешивается. Никакой молнии с небес, ни огня, пожирающего этих подлых язычников. Как Бог смотрит на то, что пылают стены его священного дома? Что сказать? Что нет, не пылают, вам кажется? Видно, Иерусалим в огне и храму труба. Что это, бля, из-за вас, потому что вы суки? Ну раз мы суки, ну что, значит, они уйдут в другую религию, их не считают суками. Что сказать? Гений Иеремия придумал такую штуку. Он говорит: да, храм пылает из-за нас с вами всех, потому что мы дурно вели себя. И это разводное письмо, гет, которое Бог дает народу. Бог, божественный супруг народу, как бы невесте, дает разводное письмо. А дальше как? А дальше не заканчивается, все только начинается, ибо Бог после этого дает новый завет сразу. Один завет состарился, он тут же дает новый. А, говорят, а когда? Когда Бог скажет Вот что придумал Иеремия. Это Новый завет с теми же самыми людьми. Естественно, только со временем. Павел говорит: завет-то новый со всеми. Полная теологическая революция. Новый завет со всеми. Возникает новая общность. Как она называется? Новый Израиль. Израиль избранничества по духу. Что означает слово Израиль, Исраэль? Да сразит Бог тех, кто против этого имени. Словом Израиль называют себя евреи. К-христианская церковь говорит: мы новый Израиль. Теперь Бог сразит тех, кто против нас. Мы Израиль не по крови, как был старый, Ветхий, а по духу. Мы правильные, мы унаследовали. Павел формулирует еще одну штуку, которая подписывает женам-- как-то, как называется? Эскимос? Нет. Да брось! Ну как евреи? Да, приговор. Он говорит: евреи утратили благодать. Они утратили благодать, формулирует один из основных тезисов христианской теологии. Благодать у них была. Господь их избрал, а они вместо того, чтобы, значит, быть на уровне, распяли Мессию. Ну, не стерпел такой обиды бегемот, естественно, убежал за пирамиду и ревет. И за это Бог изъял у них благодать. А кому передал? Новому Израилю! Идею избранничества он не ставит под сомнение, Павел, но говорит: избранничество теперь не по крови, как передавалось, а по духу, а дух кого хочет, там пасет. А кто ж есть новый Израиль? А каждый, кто присоединится к Новому Завету - христианской церкви. Молодец. Это пересказ, э, ветхозаветной истории. Там точно так же говорится насчет Завета, только другими словами. Но мог ли какой-то рыбак такую штуку сформулировать? Видите как. Евреи благодать утратили, христиане ее приобрели. Но христиане, говорит он, н-- эта общность принципиально международная, интернациональная. Больше того, говорит Павел и делает охренительный шаг в бездну: женщины спасутся как мужчины. Все говорят: Паша, Паша, ты что пьют то судя, ты что? Женщины спасутся как мужчины. А что, считалось, что женщины не спасутся? Елена. [смеется] Дай мне бритву, Еночка. [смех] Я не знаю. Откуда им спастись, ты что? У нас нет души, мы не люди. Конечно, это не люди, во-первых, да, их спрос как с животных, разумеется. Павел говорит: бабы спасутся. Бабы, они, может, и не люди в полном смысле, но спасутся. Легионы баб, толпы. Вы знаете ж сколько их, да? И все за него. Стройными рядами идут к нему: римские матроны, греческие. Он делает гениальный ход. Не знаю, верил он, не верил. У Елены любимый вопрос: верил, не верил? Я хер знает. Ну, может, и верил. С другой стороны, ему было просто верить в баб, он с ними никогда не имел дело. [смех] Он же был принципиальный девственник. Но при таких условиях что не поверить? Я в марсиан тоже верю. Я же их не видел никогда. Вот такой был человек Павел. Ну, гений. Я не могу по-иному его охарактеризовать. Человек, который разрушил все каноны, все. Можно ли это сделать из соображений меркантильных? Ну, хер знает. Ну, наверное. Но что-то больно получается как-то левой ногой там. Я думаю, что если бы он хотел каких-то меркантильных целей, ну что такое меркантильные? Ну, кого? Бабы и бабки. А что еще меркантильного можете мне сказать? Ну, бабы и бабки, все ж к этому сводится. Ну так это было бы у него. Для этого не надо было ему рисковать жизнью. Все-таки идея? Конечно, безусловно, идея. То есть он уверовал. Почему, что там его подвигло, я не берусь судить. Эпилепсия или он правда поверил. Но то, что он поверил всей душой, у меня сомнений нет. И весь его громадный интеллект, это мы просто видим, какого он величины, он весь положил на службу новой своей доктрине. И он ее сформировал. К моменту его смерти доктрина была уже, как вам сказать, ну, как пушка. Вот представьте себе, да, мы накопали руду, там угля, а мы же не знаем, что с этим делать. Но приходит человек и говорит: ах, вот вы молодцы! А ну-ка копайте тут яму, а ну укрепляйте это дело ветками. А ну-ка сюда расплавляйте руду, а вот сюда бросайте угля еще, еще, еще. А ну-ка лейте сюда это, готовьте-ка мне глиняную форму, пока там плавится, поддерживайте здесь огонь. Лейте, не бойтесь, мы льем. Он говорит: здесь все, все, все, все, так, так, так, оставьте, оставьте, оставьте, откалывайте. И у вас получается пушка, орудие, да? А не было ни хера, у нас были бесформенные груды. А получается орудие страшное, да, которое изрыгает огонь и сеет смерть для врагов. Ну как же такого человека назвать? А мы бы не придумали без него. Без него была бы бесформенная груда одного, второго, третьего. Вот извел Павел. Он переплавил всю эту хрень, которая, собственно, и была, так сказать, так называемое христианство. В полную, полностью готовую религиозную доктрину. Он ее сформировал по образцу иудаизма, который он прекрасно знал, но что друго-другое знал хуже. И христианство стало похоже на иудаизм, но очень далеко от него ушло, ну, как ветка от ствола. Иудаизм говорит: единый Бог, и христианство говорит единый. Но христианство говорит: Бог един в трех лицах. Для иудаизма вещь невозможная. Говорит: а у нас так, нераздельно, не слитно три ипостаси. Бог Отец, Бог Сын, еще и голубок разносчик гарнитуза - Бог Дух Святой. Еврея говорят: это невозможно. Он говорит: фигня, у нас есть. [смеется] Хорошо. Иудеи говорят: Бога никто не видел. Он говорит: это правда, но до определенных моментов. А потом стали видеть. Евреи говорят: у Бога нет родственников. Говорит: есть, есть. Откуда-то взялся сын. Непонятно, кстати, кто его родил. А вот Дева Мария. Какая Мария? Какая Мария? Девушка одна. То есть, как бы Владыка небес, миров и светил поместился в чрево еврейки из Назарета, провинциальной жидовской барышни. Да! - говорит Павел, глядя вам в глаза выпученными еврейскими глазами. Может ли такое быть? Может. И это единородный сын нашего Бога. У Бога есть родственники, и Бог так возлюбил мир, что послал сына единородного на съедение. Я говорю: ну, Паша, ну это что. Нет, это так и было. Вот он, искупитель, он взял на себя грехи мира, он Мессия, вы не признали его. Да ладно, Паш, ну какой Мессия? Мессия! Потому что Исайя говорил вам: вы ждете Мессию царем, вы ждете Мессию судьей, ждете Мессию воином, ждете Мессию полководцем. А Мессия будет страждущий, болезненный, муж скорбей, изведавший болезни. Говорил Исайя? Говорил, кстати. А вы, бля, прислушивались? Нет. Вот так оно и вышло. Павел, как замечательно сказал один мужик, топтал их копытами своей громыхающей риторики. [смех] И трудно было ему возражать. Прошел хорошую школу. Да, вот он Мессия, он все, все взял на себя, он искупитель. Но если он Мессия, как же его убили? Вот так, вы же его и убили. [смех] А что теперь? А теперь он воскрес. Ну как же это воскрес? Но это же невозможно. Это вам невозможно. А Господу все возможно. Господь силен из мертвых воскресити. Есть ли что невозможное для Господа? Сара не смеялась, когда зачнет в девяносто лет? Зачала. Сына назвала Ицхак - смеющийся. Вот так и вы сейчас смеетесь, маловеры. Для Бога нет ничего трудного. Воскрес и вознесся. И еще придет. Убежденность сияла в его глазах. Я же говорю противно, да? Ну как я еще могу говорить? А он-то говорил не так. Я могу сыграть, конечно. Ну, хрен owe, как Хабенский. А он нет. Он говорил искренне. И когда он говорил, искры из глаз его воспламеняли толпу. И люди говорили: вот, вот, вот посланник Божий. Петру кто такое мог сказать? А я видел, я видел сына Божьего. А от Павел с четкой аргументацией и с несокрушимой, непокобелимой верой. Вера плюс умение аргументировать - колоссальный момент. Кто может таким похвастаться? Успех проповеди обалденный. Он обошел пол тогдашнего мира и везде толпы. А мы знаем, сколько насчитывало христианство на момент смерти Павла? Примерно мы знаем, что в Риме уже к тому времени, да, было порядка-- это был Нерон, да? Нерон поджег Рим. Евреи подожгли, христиане - это факт. То есть их не зря сожгли. Ну, может, не надо было всех так уж прямо жечь, но это не Нерон поджег Рим, реально подожгли христиане. А, их было порядка четырнадцати тысяч в Риме, а население Рима, ну, тысяч двести было. Тогда был гигантский город. Двести тысяч. Четырнадцать тысяч из двухсот. До фига ли? Ну, думаю, немало. Немало, особенно если они сплоченная сила. Сколько по всему миру? Да, ну по Римской империи, ну, наверное, хер зна-- ну, тысяч тридцать. Ну, понимаешь, ты сейчас смотришь по нынешнему, что тридцать тысяч - это Фифлой, это Мытищи. Но большая, большая цифра, большая цифра. Ну да, они были разбросаны там где-то в крупных городах, в Антиохии, Кесарии, Александрии было больше, в Коринфе, где-то там совсем крохотные общинки, но до тридцати тысяч. И число росло. Что Павел посеял? Он посеял убежденность, что спастись может любой. Евреи говорили: "Нет, спасется только обрезанные из наших". Греки говорили: "Не спасется никто, потому что это все говно". Ну, какая проповедь, по-вашему, лучше из этих трех для массового сознания? А Павел говорит: "Мы спасемся все, если сейчас напряжемся". А что такое напрячься? Помолись, покайся, приди к Господу, и ты спасешься. Ну ниче себе! Павел сказал: "Мир полон зла. Не пытайся его изменить". А ведь все же говорят о революции здесь и сейчас. Да вот хоть нынешняя ситуация. Выходить, не выходить на площадь, голосовать, не голосовать - это все вот это вот фигня. А гений Павел он это все отбросил и сказал: "Это херня, ребята". Здесь неважно, чем тебе тут хуже, тем тебе там будет лучше. А тому, кто здесь хорошо, так ему ж надо, наоборот, сочувствовать, потому что там ему будет очень ужасно. Обратно пропорциональная зависимость. Идея воздаяния и наказания - это тоже Павел. Он посеял семена того, что потом привлекло к христианству десятки, а потом сотни тысяч людей, сотни без преувеличения. Во-первых, мы берем всех без ограничения национальности. При греческом чванстве я эллин, а ты - говно. При римском я римлянин, ты - говно. При еврейском отношении я обрезанный, ты гой. И так любой народ. Я египтянин, а ты говно, да, пустынное. И тут христиане говорят: "Ты нам брат, кто бы ты ни был". Ну, кто будет выигрывать общественное мнение? Второй момент. Неважно кто ты по происхождению. Римский всадник, греческий рыбак, еврейский учитель, простак совсем, да? Там ты какой-нибудь жонглер в Александрии - неважно. Господь всех любит. Уравнивание сословий. В-третьих, Павел первый сказал: "Бабы тоже наши". Они, может, не совсем люди, так далеко не надо заходить, но что-то в них есть, и они, безусловно, спасутся. Пусть они молятся вместе с нами. Им можно учиться. И в общем, давайте относиться к женщине, ну, почти как к человеку. Ну, как женщина будет к этому, конечно. А как насчет зла, Павел? А он скажет: "Ну а что же, этот мир полон зла, потому что этот мир в когтях дьявола, князя мира сего". Но Господь сказал: "Я не от мира сего, я от мира того. Вот ты помрешь, вот тогда мы посмотрим, какая у тебя, ну...". Мне хочется сказать карма. Хотя, конечно, Павел таких слов не употреблял, но взгляд на вещи вполне индийский. Как ты жил эту жизнь? Если ты жил ее дурно здесь, а я ты там благонравствовал, ты попадешь в ад, тебя будут там терзать черти. Ну, в общем, плохо будет. Сначала он не очень красочно, это уже потом возникли эти описания, кочергу в задницу. Он просто говорит, что ж, плохо будет, скрежет зубовный. Но если тебе здесь плохо, тебе там будет хорошо. Ты будешь в обители праведников с Авраамом, Моисеем и с Господом нашим. Поэтому потерпи, не бунтуй тута, потерпи. Ибо царство Гос-- Господа от мира того, не сего, а ты пытаешься в этом всем мире. А этот мир дьявольский, ты по-любому в дьявольские-то когти попадешься. Живи здесь в бедности, в скудости, в убожестве, но в трезвости, в воздержании и в молитве. И в следующем мире ты будешь вознагражден. Колоссальная вещь, если вдуматься. Могли ли они не привлечь людей? Ну конечно, не могли. И само наличие империи очень для Павла было фактором благоприятным. То есть он везде ходил по территории одной и той же страны, где если не по-латыни, то по-гречески все как-то говорили. И он к ним ко всем обращался. Он же был пишущий. Я думаю, что то, что мы видим в этих посланиях, это малая-малая часть его наследия. Большая часть потерялась или была отвергнута, там, стала апокрифами. Но, конечно, он писал много. Писал, говорил, выступал. Такой был мужичок наш Павел. Он сформировал канон и сформировал предпосылки отделения иудаизма от христианства. А ведь первые апостолы, они же даже не думали отделяться. Они чувствовали себя совершенными, совершеннейшими иудеями. А Павел сказал: "Нет, ребята, нам нужно размежеваться, мы не иудеи". Сначала это церковь обрезания, а потом вообще мы сами по себе. И вот Павел обеспечил дрейф церкви в совершенно ином направлении, уход от иудаизма полный и разрыв с ним, против чего не возражал и сам иудаизм. Ну и, разумеется, забыло и христианство. Иудаизм пошел талмудическим путем, полностью оставив все заветы предков, разумеется, обрезание, кашрут и прочее, но пересмотрев систему отношений, например, с землей. Теперь у нас нет царя, мы живем среди других людей, у нас нет государства, у нас нет нашей святой земли, у нас нет паломничества в Иерусалим, у нас нет священнослужения в храме, нет жертвоприношений. А теперь есть новая вещь, например, община вместо царства, совет мудрецов вместо священнослужителей, молитва вместо жертвоприношения, учеба вместо паломничества и надежда на обретение когда-то Святой земли вместо возможности просто пойти и посмотреть. Вот это сделал иудаизм. Базовые вещи они не захотели пересматривать. Христианство сказало: нет никаких святых земель, не важно, где ты живешь, важно как. Какая разница, в Коринфе ты пребываешь, там, в Иерусалиме или в Египте? Это пофигу. Живи праведно и ты спасешься. Поэтому давайте в любом месте устроим церковь, в любом. И они стали возникать. Значит, церкви как заведения, сначала катакомбные, а потом и как строения. И церковь как институция с епископами. Слово епископ по-гречески означает бдящий. Тот, кто бдит и блюдет. Лучше ведь перебдеть, чем недобдеть, правда? Вот они сильно перебдевали, епископы, бдя за своей паствой. Благотворительность - еврейское изобретение. Павел посоветовал христианам. Оно было для античного мира абсолютно чуждо. Абсолютно. Очень привилось, и мир воспринял его как христианскую идею. Помощь старикам, вдовам, одиноким женщинам, сиротам, социально слабым. Это так потрясло греков и римлян. Потому что греко-римский мир очень напоминал джунгли. Сломал ногу? Извини, волк лежать сегодня сядет. Все. Ну, как на марше, да, легионер сломал ногу, если нельзя нести, надо прирезать, он же обуза. Не, ну, это военное дело, да? Вы идете там в разведку, встречаете мальчика-пастушка. Как вам с мальчиком поступить? А? Ну вот, не, он обязательно расскажет. И вся операция, да, поэтому... Не потому, что там мальчик неплохой, но такая военная необходимость. Не надо там как-то, если это все отвратительно, так тихенько, лучше, чтобы он даже не заметил. Ну, есть мастера там, и все. Но это как бы надо сделать. Греко-римский мир был очень близок к нынешнему пониманию ситуации. Мы сейчас живем в мире возрожденного язычества, когда все решает расчет, бабки и целесообразность. Идейные соображения отошли. А? Почему это возрожденное язычество? Ну потому что сдохла религия, христианская религия сдыха-- ну, помирает. Иудаизм на последнем издыхании. То есть европейские религии, которые сформировали нашу цивилизацию, на последнем издыхании. Это попытки их там реанимировать, это гармонизация трупа лягушки. Можно ли, там, католицизм круче православия? В исторической перспективе все одно и то же. Через сто лет и то, и другое придут к одному и тому же рубежу. Ислам - другой вопрос. Что на замену приходит? Ислам что ли? Ну, вот не хотелось бы. Мы уже победили братьев мусульман. Братья мусульмане - это тоже не все так просто, Юлечка, не все так просто. Но если хотите, я вам расскажу об этом полно. Хотя это будет перед информацией, ну, скажу вам словечко. Это не так страшно все, так оно и должно быть. И это как бы как раз именно то, что Запад и имел в виду. Ничего не идет на смену. Ислам - это варварство и дикость. А христианству и иудаизму идет на смену язычество абсолютно, так сказать, чистое, да? Голый интерес, голая жопа и голый меркантильный расчет. Вот и все. И все. То есть это довольно ситуация опасная, неприятная, но мы живем в таком мире, надо констатировать. Моральные соображения кого в этом деле не интересуют. Ну, не знаю, ужас или нет, но это факт. Да, вот античный мир, он был в такой же ситуации. Им руководило целесообразное. Тут приходят ребята, говорят: нет, миром правит мораль. Говорят: идите в задницу. Нет, миром правит мораль. Мы будем помогать слабым. У нас в общине не обижают девственниц. Какие девственницы? Да, у нас время, а у нас девственницы. У нас если брак, то это брак. Мы не бегаем по блядям, мы даем друг другу в долг. У нас не закрываются двери, мы живем единой семьей. Братские трапезы, агапы. Кто-то смеялся, а кто-то говорил: блин, а как вот они? Мне тоже хочется посмотреть. Слушай, они фантастически живут и все больше и больше людей. Я тоже хочу так, я тоже хочу. Они живут по-человечески. Мы живем как скоты, как звери, блин, а они живут по-человечески. И в конце концов, их преследовали, их травили, их там, этим, отдавали львам, распинали, жгли, они помирали. Но, а мученичество, оно же только привлекает. Мученичество только привлекает. Смотрите, как они держатся. А эти твари, что же они мучают их так? Стариков, детей, сволочи, блин, чем они виноваты? Оставьте их, гады! Они сожгли. Ну, сожгли. Блин, не мог, как этот старик, ребенок, как мог сжечь, ваш вонючий город? И симпатии все больше и больше на стороне христиан. Пока, наконец, в трехсотых годах Рим пришел к ситуации, при которой абсолютно сгнило языческое нутро, ну, сгнило просто. Коррупция полная, блядство, продажность, шантаж. Армию отступают, продают оружие варварам. А кто лучшие офицеры? Христиане. Кто лучшие солдаты, не отступают в бою? Христиане - умрут, не отступят. Кто лучшие чиновники? Христиане. Они не берут взяток, потому что Бог не велит. И Константин тогда почухал голову. Он был такой христианин аж бегом. Убил брата, маму. Ну, такой, правильный. [смех] Да. Но он же замолил потом. Да. Елена, кстати говоря, по некоторым- Елена Да, да. По некоторым сведениям, это совершенно не мать его, это его как бы, как это называется, мачеха, хотя другие говорят мать. Но он убил множество из своей семьи. Ну, как Владимир Креститель в Руси. Такой же парень был, да. Константин говорит: "Слушайте, а что вы, блин, что мы, за что мы цепляемся? Риму конец все равно. Давайте перенесем столицу в Византий, назовем Константинополь. Там живут греки, ну и мы будем среди греков. Ну, Рим умер, ребята, ну что делать? Ну что, это прошлое. И оставим христианство как правильную религию, а язычество отменим, отменим и все". И он Миланским эдиктом в триста тринадцатом году провозглашает христианство господствующей религией. Он до этого говорит, что он видел сон перед решающей битвой, явился некто, показал ему крест, сказал: "Сим победишь и этим победишь". Ну, естественно, так оно все и было. Вообще, когда все дела являются во сне, я верю в безгранично. [смех] Так же, как во время прогулок человек находит текст. Это второе, да, по вероятности. Не, ну сон вообще. Это через сколько было после Иисуса? Триста тринадцатый год. А, через, через двести лет. Триста тринадцатый год, да, через, вот, двести с чем-то лет. Не так много. И говорит: "Все, христианство наше, а не христиане - нахуй". Значит, кто хочет стать чиновником, военным, сделать карьеру, пусть крестится. Ну, естественно, все стали креститься. Церковь стала господствующей и тут же забыла, как ее глушили все эти двести лет. Стала точно так же глушить всех своих врагов и оппонентов [смех] да, с криком: "Теперь мы, блин, вот это вам покажем, что такое настоящее милосердие". [смех] И крепко показали. Крепко. Сжигать храмы языческие, закрывать академии, убивать ученых. Вот эту Гипатию, да, в Алекс-Александрии. Но это частный случай, но тоже очень характерный. Закрывать стадионы, театры, музеи, все как языческая мерзость. Преследовать тех, кто выступает против христианской доктрины. Ну, то есть вести себя правильно по законам терпимости. Они моментально перессорились между собой. Сказали: "Правы мы, нет вы. А вот мы сейчас на собор соберемся, и если вы проиграете, мы вам не завидуем". [смех] Да, и так оно и было. И так выковывалась доктрина потихоньку. Это уже было после Павла. Он ничего этого не знал. Это была эпоха Августина, уже далекие потомки Павла. И что самое главное, от чего они отступились? Они оставили всю его доктрину. Они отступились от одного, что Господь ото-тот придет и будет судить народы со славой, а то, что Бог не приходит и не приходит. В Евангелии сказано: "Не придет род сей". То есть это поколение еще будет живо, а я уже приду и всем выпишу. И Павел эту идею проповедует. Но прошел и один род, и второй, а что-то никого нет, задерживается. И они решили спрыгнуть с этой темы, понимая, что как бы [смех] он может задержаться сильно надолго. Они говорят: "Ну, человеку не дано знать времена и сроки, но когда-то придет". А когда? Это не твоя собачья. Или ты хочешь познакомиться с овцом Игнатием? У него каждый день анках хвост. Гиена. Люди перестали задавать глупые вопросы. То есть конец мира был отнесен на далекое будущее. Все остальное они оставили, все остальное они оставили. И Павловская, паулинистическая доктрина и стала тем, что стали называть христианством. Тогда не было разделения. До этого было еще далеко. Период Вселенских соборов первых, тогда доктрина формировалась. Есть картина Сурикова "Третий Вселенский собор". Она где-то есть на слайде, я ее показывал на курсе по истории религий. Но это потрясен, конечно. Ох, там и рожи! Но Суриков, наверное, не присутствовал, но он из старообрядцев сибирских, и он такие хари наблюдал среди своих енисейских знакомых. Ох, там и хари, я вам доложу. Ох, такие не продадут Украину же нам. [смех] Ооо, это фанатики из фанатиков, это люди за не то слово отправлявшие лучших друзей на костер. Я вам рассказывал, да, что на Первый Вселенский собор, на Первый в Никее не пустили императора Константина. Императора, во-первых, владыку мира, во-вторых, человека, который сделал христианство господствующей религией, потому что на собор пускали только священников и дьяконов, а он, бля, был мирянин. Ему сказали: "Нет"! И он съел. Вы себе представляете такое? Они бестрепетно ему сказали: "Нет, ваше величество, ни хрена. То, что вы цезарь, не имеет никакого значения. Вы же не идиот". [хмыкает] Вот так. Вот были люди- Нормально, право. Вот это были люди. Это было железное поколение. Их было несколько железных поколений. Ну вот, а они, вот с монахи-- монашество - это, Пав-- ну, как бы, скажем так, дань Павлу? Нет, оно развивалось параллельно с Павлом. Павел сам о монашестве ничего особенно не говорил, и он не вел монашеский образ жизни. Ну, как бы, то есть он не женился, но это, пожалуй, все. Он ел и пил, причем ел-- пил вино, ел мясо. Ну я не думаю, что он там что-то там обжирался, там, напивался, но вел такой образ жизни нормальный. И он не считал себя монахом. Он не был отшельником. Ну какой же он отшельник? Монах - это прежде всего отшельник. Он уходит от мира, все остальное потом. То есть отсутствие вина и мяса в рационе или там баб в общении - это признаки того, что ты с миром порвал. А Павел каждый день с миром контактировал. Он же выступал, он говорил, он принимал. Поэтому отшельником, монахом, monos - один, да, Павел никогда не был одним. Он всегда был в окружении. А монашество развивалось параллельно Павлу как фантастически растущая мода. Сначала относились как к идиотам, потом стали подражать. Сейчас трудно себе представить, да, что монашество может кого-то увлечь. А тогда, боже мой, они шли как грибы. В пустыни, в горы, в пустоши уходили толпы людей. Сначала только мужчины. Женского монашества не было в принципе, оно возникло гораздо позже. Женщин просто не было. И нам не верят. Ну баба же, мерзкое существо. Она если пойдет в монахини, то для чего в монашенки? Чтобы соблазнять, естественно. Потому что о чем думает баба каждую секунду своей жизни? О том, чтобы соблазнить мужчин. А это было всех, всеми им абсолютно ясно. А мужчины- [смех] Не то что вы думаете. А вы, да, мы сфигнели. А надо думать об этом, не отвлекаясь ничем. [смех] А мужчины разных, так сказать, общественных положений, национальностей бросали, там, дома, состояния и уходили в монастыри. И возникло монашество как явление. Сначала в Египте, потом в Малой Азии, ну и потом потихонечку оно стало общехристианским явлением. То есть помимо христианства это не где- Это было в Индии. И, видимо, идея эта индийская. Все, все, всякое воздержание, аскетизм и мистика родились в Индии. Индия - родина самоистязания. Все, что связано с истязанием человека добровольным и с кайфом, это, конечно, Индия, это Индия. И там они все это изобрели. Ну, они изобрели и похлеще вещи, и покруче, но среди прочего там есть и такое. Значит, вот, например, воздержание и жить в каком-то уединенном месте, не общаться ни с кем. Это индийское изобретение, но оно, видимо, очень давно стало известно в, э, европейских краях. Потому что ессеи в Палестине и терапевты в Малой-- в Египте, они были очень давно, еще до всякого христианства, и они вели совершенно монашеский образ жизни. Омовение, очищение от скверны, никаких баб, имущество общее, совместные трапезы, вместе возделывать там какую-то там горох, там, или еще там хлебушек жалкий, вместе его есть, вот, носить только там какие-то белые льняные одежды. Это все уже у них было. У них это все уже было. И к моменту, когда христианство, значит, начинало побеждать, э, почва была подготовлена для монашества. Сначала были евреи в основном, потом стали присоединяться греки, египтяне, ну и так дальше, поскольку христианство же многонациональная сущность. Ленкин, можно там водички у тебя попросить, там, чистенькой, холодненькой? Подождите. Ну какой-нибудь там из кулера, потому что допить эту чудовищную чашку сил, конечно, нет. Отношению к собственности в христианстве, какого, в том- В раннем? В раннем христианстве. То, что я слышала, допустим, там, у Петра, да, когда, э, имущество кто-то продавал и какую-то часть в общину должны были принести, и там кто-то- И кто-то обманул тогда, и тот ему сказал, и тот помер, блин, да, сразу, да? Вот я просто хотела понять, насколько это было там. Ну, как бы у них не принято было в таких вещах обманывать. Но принято было делиться вот тем, что ты... То есть какая-то часть должна была прийти в общину априори, да? Нет, нет, не факт. Спасибо. И вот эта история про то, что только, что богат не пройти- С богатым отдельная история. Богатый, это говорил сам плотник. Его ненависть к любым формам деятельности, к семье, к имуществу, к хозяйству. Это известно. То есть он по натуре своей разрушитель. То, что называется антиномист, антизаконник, он против любого закона. Если идти его, его путем, то мир перестанет существовать моментально. Разрушится семья, не будет собственности, не будет богатства, не будет, э, работы на собственную выгоду, а ради чего-то другого. Что касается отношений павловски-- петровской элиты к имуществу, они ставили вопрос как: ты-- тебя же никто не принуждает, ты можешь вообще общине ничего не давать, как бы вообще, так сказать, мы же тебя не зовем. Но если ты обещал, тут вопрос не имущества, а вопрос обязательств. Ты взял на себя обязательства, ты пообещал нам отдать всю собственность, и ты сказал: ну, все-таки нет, ребята. Ну, это классический еврейский вариант. Вы знаете, я все-таки немножко заберу. Вот это Петр сказал: слушай, я сам такой. Нет, не заберете. Вы обещали - отдайте все. Это вопрос обязательств. Ты обещал - отдай. Не обещал бы, никто бы у тебя как бы силой ничего бы из твоих отверстий не вынимал бы. Но раз ты сказал, это, значит, давши слово, крепись. То есть для христианства раннего была характерна вещь очень для язычества не свойственная - уровень обязательств и уровень ответственности. За что их полюбил Константин? Вот сейчас представьте, да, сейчас уровень обязательств людей, ну, ничтожный. Все друг друга на "ё", не говоря про на "я". И никому верить нельзя. Тридцать раз перепроверяешь, как только своим знакомым, и знакомые кидают. Так на когда мы договоримся, Леночка? На семнадцатое. Значит, понятно, что будет двадцать четвертого. И то хорошо, если следующего месяца. Я не имею в виду нас, наша Лена как раз поняла. Да, э, прийти в пять, значит, восемь можешь начинать ждать. Уровень обязательств чудовищный, чудовищный. На Западе он выше, в России он ничтожный. В странах Востока, говорят, его нет вовсе. Вот христиане первые, они вот с этим непримиримо боролись. Чем они привлекли римскую администрацию? Ты пообещал - умри сделай. Ну, это колоссальная вещь. Этим они завоевывали сердца. Если ты взялся за дело, ну, например, там собирать налоги, то ты соберешь, и ты не возьмешь взяток, ты соберешь и отдашь. Ну, слушай, таких чиновников кто ж не захотел бы иметь, да? Обязательных и ответственных. Вот рассказ про Петра, вот про это, про имущество, он ровно об этом, да. Дело не в имуществе. Там он мог веник пообещать. Но ты же, блин, пообещал - отдай, блин. А ты же пообещал, да? Вот тут так. А когда он еще начинает уверять: нет, я не го-- ах, ты не говорил? Ну, тут он понял. Это получается клятвопреступление. Вот так. Но отношение к собственности какое? Все, в принципе, зависелось-- что там было особо зависять? У всех по-разному. Ну там кроме римских матрон, у этих бедных евреев, что там у них было? Рыболовная сеть гнила. Что он мог зависять, два крючка? Вот когда греки, римляне пошли, побогаче, но там да, стало имущество некое. И то они жили крайне бедно. Катакомбная христианская церковь до триста тринадцатого года - ничего у них не было. Заслали кого-то из, по-моему, при Диоклетиане. Диоклетиан сильно не любил христиан, преследовал их. И вот какой-то там агент внедряется в ряды христиан и идет с ними на братскую трапезу - агапе, агапе. И думает, что там, блять, будут резать младенца сейчас жирненько, вот, пить кровь, там, ну, все как положено. То, в чем потом христиане стали обвинять евреев. До этого обвиняли их самих. Это прекрасно. А, и что он видит? Там какой-то бобовый суп, который он в жизни не стал хавать, который там подают в каких-то харчевнях гладиаторов. Вообще мясного ничего нет, все там какие-то овощи, какая-то трава распарена. Он думает: бля, вот это люди едят? Хлеб самый жуткий, воды-- то есть только вода, никакого вина. Что они едят, там что такое, благословляют эту еду, раз вот это вот говно благословляют. А я вот там был в каком-то доме у Ювенала, так там вино и мясо, фазанов, павлинов, и тоже никто не благословлял. А здесь все это, все вот он, значит, он как-то пытается над этим всем смеяться, а он сильно смеется над самим собой. То есть видно его тупость и ничтожество, и он даже не видит величие этих людей. Вот они в бедности, вот они так живут, да. Но крайне скудно, крайне скудно. Он ожидал, что потом там будет свальный грех. Сейчас как-то каждый кого как сгреб, того и полюбил. Все подобное, естественно. Они поют там эти все свои гимны, слушают проповедь про постную рожу, про то, как важно смирить дух. Онанизма нет, они это-- не туда. В общем, и он, так сказать, уходит крайне разочарованным. Никаких младенцев, никаких грехов свальных. Он там ожидает, что там, как ему описывали этот обычай, они, значит, привязывают собаку к светильнику и, значит, ставят там мясо. Собака там сходит с ума от запаха мяса, а потом они придвигают на расстояние, при этом собака может, она прыгает в мясо, опрокидывает светильник. В этот момент все набрасыва-- ну, гаснет свет, все набрасываются друг на друга, ну, как бы по принципу промискуитета: кого сгреб, того и полюбил. Там безотносительно мать, там дочь, жена, не жена, чужая, не чужая, так сказать, вот кто там рядом, того и давай. Ну, это абсолютнейшая фигня, естественно. Ничего такого никогда в жизни у христиан не было. Это полная выдумка. И потом в этом самом христиане обвиняли своих врагов язычников и прежде всего евреев. И в поедании младенцев, и в свальном грехе, и во всех тех вещах, которые принято обвинять, чтобы вызывать утробную ненависть у простых людей. А прежде всего обвиняли в этом их самих. Но это обвинение абсолютно облыжно с любой стороны. И христиане ничего такого не делали, конечно. И в "Имени розы" это все, вот это наговоры, да? Потому что там вот к этой теме они возвращаются, обвиняют еретиков и других в поедании младенцев. Ну конечно, это херня абсолютная. Никто младенцев не ел. Да, это, это как бы клише такое, да, классическое обвинение. Свальный грех - ну, это как бы внутреннее табу, да? Но нормальный человек все-таки младенцев без крайней необходимости [смеется]... Не, ну конечно, если как бы, да, уже нечем закусить, то да. А так-то нет, все-таки можно взрослого, ну, отрезать. Я потом скажу филейную часть приготовить, засолить, а младенца в крайнем случае. Значит, поедание младенцев, ну, это омерзительно, да, как ребеночек, она невинна. И свальный грех - это нарушение самых глубинных табу, которые в любом человеке есть. В этом любая религия или идеология обвиняет своих врагов. И говорят: "Вот видите, какие падлы? Это вот таковы, вот таковы суки соседи наши. Такой ужасный Запад. Вы хотите, чтобы они сделали это здесь? Вот для этого они идут сюда. Это покушение на нашу духовность". И чем тупее население, а население редко бывает острым, тем оно больше в это верит. Население Римской империи, не бывшее очень острым, верило наветам на христиан и поклепам, верило и разрывало их на куски. Оно не стало умнее, когда Христ-- приняло христианство, и христиане стали говорить: "А вот язычники и вон жиды, видишь, вот они делают это вот". И стали точно так же. В этом плане, я думаю, человечество никогда не поумнеет. Но это моя такая грустная, пессимистическая оценка. Мне кажется, никогда. То есть большинство людей, кроме присутствующих, разумеется, исключительно тупы. Теоретик современных средств массовой информации Маршалл Маклюэн, может быть, вы читали его книжку, он предсказал все те процессы, которые идут в современных СМИ в пятидесятых годах, на заре вообще телевидения, какого-то телевидения было чуть-чуть, а Интернета вовсе не было. Все идет по процессам, которые он предсказал. И он говорил: "Человечество состоит на девяноста процентов из внушаемых идиотов". Ну, разве это не так? Или вы будете оспаривать пропорцию? Ну, на девяноста, если не на девяноста пять. Вот внушаемые идиоты, они всегда были и будут. Но до этого они травили христиан. Потом им сказали: "Нет, христиане - это прекрасно". Они все тут же поверили, ударились лбом изо всех сил о двери церкви, сказали: "Вот это настоящая религия". А римляне когда- И стали долбить всех тех, кто против христиан. А римляне что? Когда христианство приняли. В триста тринадцатом году Миланский эдикт, но тоже не все. Было сопротивление. Был Юлиан Отступник, который поднял как бы бунт против христианства, но он быстро погиб. Сказал якобы знаменитую фразу: "Ты победил, Галилеянин". Имеется в виду этот плотник. И, значит, с тех пор уже как бы восстаний против христианства не было. Ну, так вот, оно потихонечку, да, оно утвердилось. А вот утверждение именно как института религиозного христианства, вот со всей иерархией. Вы имеете в виду церковь? Именно да. Это не христианство, а именно церковь, да? Да. То есть надо понимать, есть религия и есть церковь. Да, как институт. Религия конституировалась на соборах, принимались догмы, да, догматы. Вот там непорочное зачатие, троичность Божества. От кого исходит благодать. Сейчас большинство это, конечно, полная фигней, а тогда, блин, за не то, за-- говорят, благодать так от того или от того. Одни говорят только от отца, нет, от отца и сына. И там такие страсти, не дай Бог, до костра и там ереси, восстания, убийства массами. То есть там все было круто. Христианство поначалу, да, собственно, и в конце, религия абсолютно нетерпимая, абсолютно. И любимый его шаг - это демонизация противника. То есть, как только человек возражает, говорят: "Это дьяволов слуга. Ясно вижу рога у него над головой, хвост, видите, шуршит". Сейчас так говорит Никита Михалков. Он говорит с журналистом и говорит: "Вот журналист, вы слышите, как он бьет копытами и бьет хвостом по пульту?" Это реальная фраза из его, да? То есть, как бы он, да, да, он это возрождает принципы полемики, да. Значит, начитанный парень. Значит, это он говорит: "Да, значит, передо мной дьяволов слуга". Ну, оставляя в стороне, там, кто там чей слуга и чей он сам слуга, это при-прием эффективный и старый. То есть он парень знающий. Ничего, собственно, никто и не отрицал. И сука редкая. Да. Бесогон. А? Бесогон. Бесогон - тот, кто изгоняет бесов или, наоборот, тот, кто их гонит. Может, он старший над ними? Я не знаю. Закружились бесы разные. Может быть, он их и крутит. Может быть, он бесогон, над бесами самый важ-- главный. Я скорее бы такое принял бы утверждение бесогонаА вот в Риме, получается, вообще не было никакой такой религии, да? Она была, но к ней никто всерьез не относился. То есть вообще ни правил, ни долга. Нет, правила были. Правила были- Но они сгнили, Катюха. Ни моральных, ничего. О, моральные были очень крепкие, но они были таковыми во времена Цезаря, во времена Августа. У них как вот, вот вы назвали эллин, да, вот этот? Эллинизм? Да. Нет, это философия. А у них была своя религия, у них были свои правила, они их придерживались, но потихонечку все это сгнило. Ну что это была за религия? Получается, микс какой-то. Это нет, не микс, это их, так сказать, вера в их римских богов, богинь, в римскую добродетель, да? В римские правила поведения, в мораль, в семейные ценности. Они верили в это определенное время, а потом перестали верить. Ну, то есть, как бы, эээ, ушла, ну, как и в России. Ничего нет. Ну, в России же тоже народ верил, да, во все эти ценности семейные еще сто лет назад. Народ верил, что надо служить в армии, что, например, служить в армии - это долг юноши. Правда? Девушки должны идти замуж. Бляди - это плохо. Эээ, служить надо не за страх, а за совесть. Деньги не все решают. Сейчас это все смеются только над этими словами. От армии откосить, бляди прекрасно, Конделаки, Собчак живут так, как нам не снилось, на Майбахах, а мы на самокатах. Поэтому, конечно, надо стремиться к тому, чтобы быть блядью как можно более успешной. Вот в армии только идиот служит. Ааа, разговоры про отечество, про долг - это вообще, ну, только кретин может вести, да? Работать надо там, где больше платят, все равно, чем ты занимаешься. Хоть говно перебирать лопатой, продавай наркотики, да? Это неважно, неважно. А врач, который облегчает страдания, получает копейки - идиот. А ты продаешь наркотики и получаешь тысячи - ты умница, ты успешный эффективный менеджер. Это же за сто лет все произошло. Смешной срок, полная вообще перемена морального вектора. В Риме это заняло больше времени, но случилось ровно то же самое. Стали смеяться над добродетелями, над принципами, над армией, да? Если раньше армейская карьера была о, то есть ты кретин, то есть вот это, да? Стали смеяться над семьей, над семейными ценностями. Ну и он сгнил. Оно же всегда так. Ну, если сердцевина сгнила, и дерево падает, остается только внешность. Ну, тоже упадет Россия. Нет, мы еще стоим, но это до того, как свинья боднет. А так, конечно, совсем нам осталось немного. Ей, потому что, ну, сердцевина сгнила. Если не предпринять мер, то, конечно, ничего хорошего не ждет страну. Ну, выявилось все, коррупция в таких масштабах. Оно вообще, когда это было слыхано? В России всегда воровали, да? Но такой коррупции же не было никогда. Какие меры тогда? [выдыхает] Кто ж их знает? Бог их знает. Кто их знает. Но моральные хрен их, меры должны быть, предложить людям некую мечту. Сейчас давайте пять минут посидим, да и пойдем потихоньку. Леночкин, налей мне еще водички, будь любезна, моя дорогая. Я должен тебя, как бы, пока я тут испортить жизнь по максимуму. Я говорил тебе фразу, да? Мне говорил ее замечательный мужик. Он так заходил, смотрел на меня и говорит: пока я здесь, горем ты обеспечен. [смех] Ленкин, это полностью про нас с тобой. Да. Мораль не восстанавливается мерами. Значит, должна быть какая-то программа у страны, куда мы идем, что мы делаем, что мы делаем. Поднять Россию с колен. Чтобы поставить раком затем? Ну, можно. Это все как бы пустой бухтеж, да? Народ не трогает. Народ же злится дико. Да. Народ дико злится, а ему никто ничего не предлагает. Этот придурок, который Светене говорит сегодня спасибо, он же звездит, ну совершенно. А его спрашивают так конкретно, да? У него спрашивают, ничего не может сказать. Сказать нечего. Ничего не может сказать. Свечка. [смеется] А им нечего сказать. Понимаешь, большевичье, при всех их делах, они предлагали дикий утопический план, но они говорили: да, вот мы идем к великой мечте. Ну и многие верили. Мы идем к великой мечте. А тут мы тут, мы к чему идем? Понимаешь, вот как бы, а что такое общество, которое не знает вообще куда, ну, как корабль, который не знает, куда плывет, он все на месте крутится. Эээ, искоренилась бы и коррупция, и люди бы нормальные пришли, если бы людям предложили вменяемую программу. Но им ничего не предлагают. Церковь звездит все об одном и очень осторожно и аккуратно, лишь бы их не трогали. И, видимо, церковь, на нее не стоит возлагать даже надежды на какое-то будущее переустройство. Ну, армия разложилась целиком. А когда-то была ничего. Спецслужбы вы их видите. Это совершенно коррупция. Это же был только миф. Там вот рыцари в белых перчатках с чистыми руками. Дзержинский - это фуфло полное. Сам Дзержинский копейки не брал. Это был настоящий инквизитор. Но представляете, если бы он воскрес, что бы он сказал этим ребятам? Я не думаю, что они сутки бы продержались. [смеется] Феликс Эдмундович со своим инквизиторским характером встал бы со своим Маузером и им выписал. Все бы один. Нет, не один, нашел бы. Наука. И нет морального авторитета ни одного, ну, ни одного. И у страны нет позитивной программы. Довольно хреновая ситуация. Кошмарная. [смеется] Довольно хреновая, да. Поэтому как тут? Естественно, каждый живет сегодняшним днем и для себя хоть день, да мой. Ну а что они будут стесняться, если мой день да мой. Ну так я урву, блин, а что мне тогда давай. Давай бабок давай, баб. Наплевать мне на все. Но и так себя ведут. А что бы мы вправе от них ждать? Вот. А говоря о христианстве той эпохи, вот как раз христиане предложили альтернативу. Она казалась кому-то дикой, нелепой, безумной, но она людей увлекла. Люди за ней пошли. Они создали новую цивилизацию, абсолютно новую. Та погибла, та погибла. Вот сейчас это гибнет наше, да? И наступает новое. И нам не нравится, какая наступает, ну, скажем, исламская. А альтернативы-то нет. Альтернативы нет. И из недр нашей не высовывается ничего, не вырисовывается, что могло бы как-то сказать: а вот мы предлагаем некую вменяемую альтернативную программу, его нет. А вот христианство предложило. Если говорить, проводить такого рода параллели, сейчас я не вижу никаких Павлов, конечно, там и близко нет, которые бы сформулировали. Я вообще не вижу людей, которые хоть во что-то бы верили. Я их просто не вижу. [вздыхает] При таких условиях довольно хреновенько все. А в те времена как раз чем христианство взяло - они искренне верили во всю свою доктрину. Доктрина очень странная, такая противоречивая, такая нелепая, такая дурацкая. Но они в нее верили, они в нее верили. И благодаря этому они победили. Вот так как бы заканчивая лекцию, да? Прямо так скажем, да? А нынешняя ситуация, если проводить параллели, вы все как бы политинформации сводите к тому, что никто не верит ни во что. И никаких Павлов нет и нету доктрин новых, нет нового христианства, а есть только варварство в виде ислама. И они опасны все? Ну, очень опасны, конечно. Как говорил Пушкин, то и будет, что нас не будет. Конечно, опасно, но как бы противопоставить нечего. Потому что если народ, если люди, да, народ, этнос не хочет убивать и не хочет умирать, то его точно убьют. А наш народ боится и убить, и умереть. Умереть никто не хочет. Вот так. В стране труба. Ну, это печально. Христиане не боялись умереть ни на арене цирка, ни будучи распятым, ни сожранным львами самыми там жуткими способами, какие там садисты императоры типа Диоклетиана их подвергали, там Нерона, ни на поле боя. И мученичеством победили. Кто не боится умереть, тот побеждает. А мы сейчас никто задницей не отобьет, все хотят откупиться. Откупиться - это путь Византии, которая откупалась от турок, от арабов, потом привлекала за бабки крестоносцев, в конце концов, ее разорвали. Разорвали, да, вот Россия идет таким путем. Это печально. Но что я могу сделать? Увы, народ делает сильным решимость. Извините, а кто это сказал, вот эта часть цитаты: если народ боится умирать и убивать, то он погибает. Или это вы сказали? Да нет, мазур. [смех] Фуфло редкое, но любит вудуха. После крепкого кофе. Ленка такая вкусная, давайте... [смех] Вопросы мои любимые, возлюбленные, единственные. А? Когда следующая лекция? О, как раньше я ждал этого вопроса от девушек. [смех] Тут я вспоминаю песню, любимую мою с детства. Где ты раньше был? Целовал куда? [смех] [вздыхает] [музыка интро] Потом мы с вами же говорим как бы такие культурологические вещи, доктринальных мы не разбираем в христианстве, но вы же и так знаете, да? Ну, там Сын Божий, да, трехликость Божества, непорочное зачатие. Ну, все это вы знаете, да? Идея о том, что надо целовать доску в засос, родилась только в пятом веке. До этого как-то жили, [смех] никто доску в засос не целовал. Не было икон вообще как понятия, да, не было. Была рыба, там крестик из двух этих. А потом они сказали: О, вот если зафигачить, а потом в засос, то все пройдет. Да. Ну, колено сразу, импотенция, все проходит, геморрой, подагра, эрозия. Да, это вот идея пятого примерно века. А рыба это символ христианства? Рыба - символ христианства. От того, что слово ихтиоз, рыба по-гречески. Иисус Христос Теос Остеос Сотерос. Иисус Христос. Ну, помазание, да? Бог, посланник, спаситель. Из-за этого достаточно случайного совпадения рыба, вот ее так рисовали, да? Как на машинах у людей, да, такая? Да, да. Кто она рисовать будет? Тут. А, ну хорошо, заблудились. Не, ну я тут не увижу. Вот такая самая простая. Ага, ага. Да, рыба, да. Ну, такая схематическая рыба. Рыба, да. И вот такой вот крест. Вот и были все символы. Ну, а потом уже, так сказать, возникли все эти доски крашеные, вся эта хрень, которая сейчас там процвела махровым цветом. Реликвии, мощи - это все возникло потом исключительно как средство эксплуатации доверчивости лохов. А как же тогда нетерпимость к богатым и богатству? Это сразу раскладывалось Онооо, э, я кратенько скажу. Да, оно было, было. Но как бы совсем без богатых- ну время все прошло. Все прошло. Не, делиться нет. Они, значит, если сразу сказать, что все богатые гады, общество уходит в тупик. И они потихонечку эту риторику оставили. То есть богатые остались, а бедные остались жить в бедности. Э, идея о том, что легче, там, верблюду в игольное ушко, она проповедовалась, но она проповедовалась в основном для тех людей, которые шли как раз вот эти самые- А? Спасибо. Которые шли в эти самые монахи. А для остальных нет. Угу. То есть от каких-то идей раннее христианство отказалось, а какие-то приобрело. Вот идея, э, мощей, реликвий, идея, что там прикосни-- это чисто языческие, это чистая магия, да? Прикоснись к этой хреновине, спасешься. У нас ноготь Спасителя, у нас волос Богородицы, у нас кусок трусов святого Себастьяна. Это ч-- ну, это же все понятно, да, откуда. А, и это, конечно, только для разводки лохов. Для того, чтобы была фабрика благодати и, а, церковь как институт, ну, же имела свои доходы. К этому времени те, кто внутри церкви был, они уже все понимали про эту жизнь. Монастырь стал хозяйствующим субъектом, и он перестал быть местом, где народ прятался от мира. Наоборот, монастыри стали крепостями, монастыри стали форпостами, монастыри стали хозяйственными, э, предприятиями и, как правило, очень богатыми. Ну и, соответственно, дальше все пошло вот по именно по этому пути. Я думаю, что в раннем христианстве идея, там, исцеления через прикосновение к доске была невозможна. Народ не так верил ни в то, и ни в так, ни-ни так. И та была вера искренняя и внутренняя. Потом она стала внешней и поверхностной. И потихоньку, потихоньку этот процесс нарастал, пока не разрушил православие одним способом, католицизм другим. Ага, но это, видимо, неизбежно в любой религии, любой. Потому что если ты хочешь сделать из религии способ заработка, а они же именно так ставили вопрос, то ты неизбежно с этим столкнешься. А если ты хочешь жить по вере и жить в чистоте и в бедности, посвятить себя Богу, тогда бабок никаких. Значит, какая-то часть небольшая говорила: бабок никаких, мы ем, э, отшельники. Большая часть церковных людей говорила: не, мы хотим жить классно, одеваться в золото и так далее. Как оно, церковь очень быстро, ну, научилась этому всему. Разбогатели от нищего Христа, и они сделали все для того, чтобы богатеть и в средствах перестали брезговать и стесняться. Это, ну, как бы четко ощущается. В фильме "Имя розы" это хорошо показано. Какое? "Имя розы". Фильм. Вот именно не книга, а фильм, да? Где приезжает инквизитор, одетый, блин, как вообще, как король, да? А он же должен быть образцом бедности, да? И Франц-- вот этот францисканец, да? Ну, кто там- Шон Коннери. Шон Коннери, [смеется] да, говорит: как же так, да? Как бы для него инквизитор и так одел-- это там Ги какой-то там. А к тому моменту уже все было понятно. То есть для них это просто должность и возможность жить гораздо лучше, чем любой там из королевских чинов. Последнее. Ни в армии, ни в университете, там в науке, да, ни в искусстве нет таких делов. Ты идешь в армию, ты должен понимать: чем больше ты убьешь, тем ты лучше. Там нет другой мудрости, ее просто нет. И ты должен быть максимально эффективным. Если ты неэффективен, нахер ты нужен? Значит, или тебя убьют раньше, или ты не впишешься в систему. Значит, ты размяк, ты размазня, ты не должен видеть в противниках людей, иначе не сможешь их убивать. Вот и вся армейская мудрость во все времена. Тот, кто перестал видеть в противниках видеть людей, тот максимально преуспел. И он говорит: а давайте испытаем на иракских этих новое оружие. Но у нас же есть, да? Будучи американским генералом, будучи советским, говорит: слушайте, есть классный газ, но нет клинических испытаний. Давайте в афганскую деревню запустим. Да в мать. Они же не делали. Просто попались, да? Все сдохло там до кузнечиков. Реальные факты. А там как бы ничего личного, но надо же на ком-то попробовать. Вот это армия. И вот эта вся ее, как говорилось у нас во дворе, весь хрен до копейки. В науке там по-другому, да? Значит, ты служишь весь. Или ты открываешь истину и тогда возражаешь начальству, академикам самым крутым. И говоришь: я так верю, да? Вот как Абеляр, как Джордано Бруно. Но понимаешь, что с тобой могут сделать. Абеляра кастрировали, Бруно сожгли, но ты отстаиваешь истину. Сахаров. Его, к счастью, не кастрировали, но, да, вот еще чуть-чуть. Но это потому, что он был трижды герой и открыл советскую водородную бомбу. А если бы у него было на две этих железяки меньше, не знаю, что бы было. Никто другой не решился бы на это. Но ты отстаиваешь истину. Или ты говоришь: ну да, да, все это говно, конечно, говорит академик Иванов, но он секретарь, конечно, сейчас надо поаплодировать Вот вся там мудрость, да? Примерно то же и в искусстве. То есть, конечно, фуфло снял Михалков, но это ж понравилось самому Брежневу. Брежнев расплакался при взгляде, там, на фильм "Белорусский вокзал". Это, конечно, хороший фильм. А потом он расплакался, посмотрев на фильм, по-моему, "Афоня". Гораздо хуже. Канада. Все, тут же премия. И ты можешь как режиссер сказать: "Это говно. Мы не должны идти за такими образцами. Мы же народ за Тарковским, который никогда Брежневу не нравился. За Сокуровым, который все равно не нравился властям, потому что они даже не понимали, о чем там речь. Но вот это настоящие образцы нашего искусства, вот магистральная линия русского кино, вот великие художники российские, продолжающие линию Лескова, Достоевского и Толстого". Ну что с тобой тогда будет? Не дают бабок на съемки, тебя будут затирать, все фильмы будут класть на полку. А если ты скажешь: "Гениальный фильм, Никита Сергеевич. И правильно он понравился миллионам людей от Уральского вагоностроительного завода до нашего". Все нормально, будут бабки, снимешь свое фуфло, свои великие идеи реализуешь. Вот там вся, понимаете, как бы-- там нет больших возможностей. Ну, то есть ты понимаешь, что есть хорошо и что есть плохо, да? Ну, понятно, что фильм Михалкова говно, но ты должен сказать ему, что это хорошо для того, чтобы получить определенное благо. И все. Так же как и в армии. Ну, конечно, убивать людей нехорошо, но ты же туда пошел на службу, она по определению аморальная. И тогда уже мораль перестает, значит, эффективность действовать. А в религии все не так. Ты не знаешь, где хорошо и где плохо. Никогда. Ты никогда не знаешь, что хорошо, что угодно Богу. Ему же можно молиться, а он же не всегда тебе откроет правду. Да чаще всего он будет молчать. Divine silentio, божественное молчание. Откуда ты знаешь, что хорошо? Вот твой оппонент еретик, сволочь или он говорит правду, его надо сжечь, падлу, чтобы он не сеял смуту или, наоборот, выслушать? Никто не знает, кто прав и кто виноват. За кем правда? Кто говорит истину? Поэтому в религии все очень темно и смутно. И вот люди пребывают настоящие религиозные, не те, кто носит рясы и все это фуфло, а по-настоящему верующие, религиозные, они пребывают постоянно в состоянии вопрошания. И это делает их общение с нами сложным. Они нас не слышат реально, потому что они слышат все время Его. Они Ему задают вопросы, и наше мнение их мало интересует. Они Его спрашивают: "Дай мне знак", да, и как бы к нему прислушиваются. А мы все время говорим: "Так а скажи нам!" Отойди ты, подожди. И он все время прислушивается, а? А те, кого мы видим из establishment, это обычные чиновники, это говно. Такое же как в ЦК, как Михалков, как научные, как армейские чиновники. А мы думаем: а, вот это и есть религиозные. Нет. То есть там все сложнее. Религия гораздо сложнее как феномен, чем, скажем, там армия, наука и искусство. Я убедительно сказал свою речь? Угу. Ну, слава богу. Ну, я вас отпускаю на покой. Спасибо