[шум] Курс "Иудаизм и еврейские традиции". Тема первая. Лекция седьмая. Галаха и Агада. Прошло православное Рождество. Я вас поздравляю с этим событием. Э, нас-- должна быть как бы по нашему некоему плану, который существует, несмотря ни на что, така-- такой сегодня разговор. Я хотел бы, правда, его провести в большем количестве, при большем количестве, но, может быть, мы, тем не менее, начнем. Но действительно, что есть некие понятия, которые я хотел бы, чтобы вы все-таки усвоили в процессе наших разговоров. У меня есть ощущение, что к ним надо время от времени возвращаться для того, чтобы они у вас определенным образом отложились. Тут даже была, я помню, такая замечательная доска, на которой мы что-то писали, да? Сейчас мы ее приволокем. И что есть Тора мы уже с вами, э, выучили. Это слово имеет два значения. С одной стороны, первый - это Библия, хумаш, Пятикнижие. Другой - еврейский закон в большом смысле. Теперь есть, я так понял, понятие, которое вызывает определенную сложность. Например, что такое Галаха, вы мне объясните? Свод законов. Я-- звук гей, который существует в английском, но не существует в русском, я буду писать таким образом, да, с хвостиком наверху. Э, свод законов. А чем же он отличается от Торы, которая тоже свод законов? Тору якобы Бог дал, а Галаху- Люди? Да. Отчасти это верно, но только отчасти, потому что, так сказать, можно так подойти к этому, что есть законы божеские, есть законы человеческие. А некоторые так и рассматривали. Но это не-- все-таки не, не стопроцентно точное объяснение, хотя и хорошее. Э, какой, какое противоположное слово от слова Галаха? Например, слову легкий противоположно слово тяжелый, да? Скажем, у христиан противоположно Ветхому Завету Новый Завет. А вот если Галаха, то какой будет там противоположность? Слово Агада никто не встречалось? Агада. Агада. Пасхальная Агада. Например. Например, пасхальная. Еврейский закон устроен таким образом: поскольку считается, что вся Тора до нас с небес и все заповеди написаны в Торе, то задача мудрецов как бы добыть эти заповеди из Торы подобно тому, как, скажем, из руды выплавляют металл. Или если еще правильнее сказать, разделить вот подобно тому, как разделяют нефть в колоннах, разделить заповеди, содержащиеся в Торе, на разные по важности, на запретительные и предписывающие, на те, которые нужно соблюдать всеми, на те, которые для какой-то части людей не обязательны. А для чего это все нужно? С давних пор считалось, что вся человеческая жизнь, а жизнь еврейского народа в особенности, зависит от того, как весь народ в целом исполняет заповеди. То есть, когда человек не исполняет, то это не его индивидуальный грех, который он может отмолить, например, у священника, так, как считается в христианстве. Если, например, Иванов грешит, то Петров от этого не становится хуже. Проблема Иванова, который идет к попу, кается или не кается, кого-то укорять, не укорять - это его проблема, и это его проблема, его личные взаимоотношения с церковью, с религией и с Богом. У евреев не так. То есть концепция греха не индивидуальная, а коллективная. Отсюда и знаменитая фраза: молитва, возносимая не за весь Израиль, это не молитва. Почему молятся не менее десяти человек? Почему все молитвы говорятся не я, а мы? То есть от имени всего народа, от имени, так сказать, коллектива и массы. Раз это так, то тот, кто нарушает, он тоже нарушает не только свои личные заповеди, он становится частью греха всего народа. И даже он один может принести греховность в большой коллектив хороших и безгрешных людей. Наилучшее воплощение этой идеи - это знаменитейшая притча о паршивой овце. Она вам известна? В чем она состоит? Одна паршивая овца портит все стадо. Такого не может быть, это вам скажет любой человек, который связан хоть немножко со скотоводством. Это чистая притча, и говорит она о том, что один грешник делает как бы греховным, садись, пожалуйста, все сообщество, к которому он принадлежит. Вторая по этому же поводу притча есть у Соломона в Премудрости о том, что зловонные мухи делают непригодной благородную масть, благородную мазь, запах миро варки. Вот есть посуда, в которой варится мирра, благовоние, которым окуривали раньше в храме, одно из самых замечательных таких благовоний. Вот представьте, что туда попали какое-то количество дохлых мух. На практике даже если, не дай Бог, туда попадут, их оттуда можно зашикнуть и выбросить, ничего страшного не произойдет. Но притча говорит о другом: о том, что небольшое количество греха портит все человеческое поведение. Больше того, один грешник вносит, так сказать, сумятицу в весь народ, и весь народ из-за него становится греховным. Раз это так важно каждому человеку объяснить, как он должен себя вести. Поэтому еврейская религия приобрела такой своеобразный, несколько такой ритуально-буквалистический характер. И все заповеди приобрели характер, э, приобрели характер предписывающих, с одной стороны, они называются "таасе", сделай, и запретительные - "аль таасе", не делай. А как их простому народу понять? Для того чтобы простой народ их мог понять, из Торы мудрецы эти заповеди извлекали, придавали им форму законоположений, как следует себя вести. И так сложилась Галаха, еврейский закон. Галаха - это в целом закон. И есть каждое отдельное Галахот, множественное число, законоположение на каждый случай. Например, отдельная Галаха говорит, как следует, скажем, выглядеть невесте, когда она выходит замуж. Другая Галаха говорит о том, в каком случае следует- Посуду окунать в кипяток, а в каком ее можно просто мыть горячей водой. Как надо кашеровать посуду, как нужно делать то. На все случаи жизни есть определенные галахот и цель галахи в целом как закона, как свода правил - сделать жизнь такой, чтобы не было ни одного аспекта жизни, буквально ни одного, который бы остался галахой не охвачен. Такого свода законов нет у, скажем, мусульман и нет у христиан, поскольку там религия занимается только духовной стороной. А как сказать, как человек ест или как он, скажем, будет ходить в разные прочие заведения после обеда, это не входит в рассмотрение религии, это низменная сторона. У галахи нет такого деления. Все, что человек бы ни делал от рождения до смерти и от пробуждения до засыпания, все есть компетенция галахи. И каждый человеческий шаг, больше того, каждая человеческая мысль должна быть галахой регламентирована. Вот в этом отличие иудаизма от многих других доктрин. Когда вы встречаете слово галаха, знайте: галаха - это и свод законов в целом, и каждое отдельное постановление по каждому случаю. И цель галахи - оградить каждого человека от мира. А мир - это, как известно, источник заразы и греха. Разве не так? Как человеку жить в мире и при этом заразу и грех на себя не принимать? Галаха окружает его. Физик один подсказал мне сравнение, которое кажется мне совершенно гениальным. Есть в физике понятие поле, да, скажем, электромагнитное, которое мы не видим и не слышим, тем не менее, в его существовании никто не сомневается. Вот вы берете приемничек, который кусок пластмассы с точки зрения индийца сил, поворачиваете рычажок, и он начинает звучать. Из-за чего? Почему он начинает? Потому что есть какие-то, оказывается, радиоволны и так далее. Но мы их не можем ни лизнуть, ни-- услышать, да, ни пощупать, ни увидеть. Тем не менее, они, конечно, есть. Но мы нашими чувствами человеческими не можем их непосредственно ощутить, только когда они через что-то опосредованы, через некий приемник. Вот подобным образом мыслится закон с небес. То есть Тора - это есть закон, который существует, но обычно люди его не чувствуют. Для того чтобы они его почувствовали, Тора должна принять форму галахи. Понятно? Вот такая штука. То есть это есть невидимое поле, которое вокруг человека как-то распростерто, и оно, это поле, окружает его. Оно для самого человека ощутимо, для других невидимо, и оно не дает ему принимать на себя грех, как-то оскверняться ритуально, вести себя неподобающим образом и так далее. Вот так. Это такое Агада. Агада - это та часть Торы, особенно Торы так называемой устной, которая рассказывает, но она не учит, как себя вести, а просто рассказывает рассказы, притчи, истории, всякие ссылки на давно живших людей, рассказы о царях, о героях, о пророках. Вот это все Агада. Агада, она не предписывает вести себя так-то, как предписывает закон. Закон же объясняет, почему человек должен себя вести. Гражданин обязан платить налоги. При этом никаких притч не рассказывается. Граждане, достигшие восемнадцатилетнего возраста, скажем, обязаны служить в армии и так далее. Это закон. Вот такова галаха. Следует вести себя так-то и так. Агада рассказывает притчу, которая подводит человека к мысли, как он должен себя вести. Но она не формулирует закон, она пробуждает человеческую мысль, она его подводит к самостоятельному суждению. Любая притча, любая басня, любой рассказ, анекдот, если угодно, это тоже часть Агады. Поэтому Агада по жанру она очень размыта. В Агаде есть и реальные анекдоты. Кстати, вот очень интересно. Есть притчи, рассказы, истории о реальных персонажах, о персонажах, которых никогда не было, о мифических зверях и о мифических каких-то животных. При этом реальным людям, например, царю Давиду, приписываются совершенно легендарные качества. Например, умение летать или то, что он был на небе и видел ангелов и самого Бога, и всю Землю. В чем, конечно, есть благоразумные сомнения, было ли так на самом деле. То есть реальным людям предписываются легендарные события. С другой стороны, неким легендарным людям, в чьем существовании мы сомневаемся, приписываются события какие-то вполне реальные. То есть воевал не тот человек, о котором мы знали, что он воевал, да, а какой-то некий легендарный персонаж. Вот такова Агада. Агада рассказывает о реальных событиях, например, об исходе из Египта, но рассказывает так, что все-таки трудно поверить, что все происходило так, как говорилось. Но для этого надо быть совсем особенным человеком. То есть Агада может рассказывать, например, из нашей предыдущей лекции, что в-- во время египетского рабства по Божьему благословению еврейский народ так размножился, что женщины рожали и по шестьсот, и по шесть тысяч человек в один раз. Что называется. То есть то, что он размножился, народ, видимо, правда, и об этом написано в Библии, но насчет шестисот и уж тем более шести тысяч есть-- есть-таки над чем подумать. Но для Агады нет вопросов. Агада все рассказывает в одном потоке, в этом ее прелесть, в этом ее сложность для восприятия. И Агада рассказывает притчами. Примеры Агады. Один из самых замечательных примеров. Было два мудреца в Израиле. Того звали Шамай, и он был известен строгостью, суровостью своих постановлений и тем, что он нетерпимо относился к невеждам, к людям, которые к нему же приходили на урок, к своим ученикам. Он относился сурово и непримиримо, назначал разные наказания, а те, кто ему отвечал невпопад на его урок, тех он наказывал ударами строительного метра, такого аршина деревянного, который у него был. Вот такой он был Шамай. Славился суровостью. А его постоянным другом, но в том числе собеседником, но и одновременно непримиримым оппонентом был Гилель. Гилель был кроткий. Скромный, смиренный, который никогда никого не ругал, Боже упаси, не поднимал руку и даже голоса не повышал, а всегда увещевал: как же так, Саня, почему же ты не при-не приготовился к занятию? Ведь ты можешь гораздо лучше. Вот это-- таковы были его методы. Он славился кротостью, и там, где Шамай говорил: "Следует наложить штраф", Гиллель говорит: "Надо поговорить с человеком, он поймет и, конечно, не будет больше поступать так". И вот некий язычник, э, пришел к двум этим мудрецам и сказал им одну и ту же фразу: я хочу научиться всей Торе, всему закону, но времени учиться у меня нет, потому что я тороплюсь стать первосвященником. Полная наглость. Первосвященником мог стать только тот, кто родился в семье и так далее. То есть, э, человек-- если, например, человек скажет вам: я хочу быть судьей в Соединенных Штатах, это нормально. А если он скажет: я хочу быть аристократом, если уже не родился, то никак не станет. Вот быть первосвященником - это нечто вроде этого. Значит, э, язычник заявляет о том, что он хочет быть первосвященником и просит научить его, э, Торе за то время, пока он будет стоять на одной ноге. Ну, сколько он может простоять на одной ноге? Ну, час - это максимум. Ну, два. Значит, вот за это время он просит его научить. Выражение "пока стоять на одной ноге" вошло в иврит и стало символом того, что нужно рассказать быстро. Быстро, пока у человека хватает терпения и времени слушать. Что сказал ему Шамай? Он взял свой строительный метр и высказал этому невежде все, что он думает, его прогнал. Гиллель сказал: хорошо, ты можешь не становиться на одну ногу, я моментально все объясню. И сказал этому язычнику фразу, которую вы, безусловно, много раз слышали. Она стала совершенно крылатой и вошла во все языки мира. Он сказал: вся Тора и пророки в одном изречении - не делай другим того, чего не хотел бы себе. Не делай ближнему того, что и тебе ненавистно. Все остальное - это комментарии. А теперь иди и учи. Совершенно гениальная вещь. Во-первых, фраза "не делай другим того, чего не хотел бы себе" - это абсолютно гениальная фраза и лучшая квинтэссенция мудрости религиозной, нельзя придумать. Во-вторых, фраза "иди и учи" - цэ ульпан. Она стала девизом всех тех, кто хотел эту самую мудрость. Вот такая притча, которую можно трактовать очень разнообразно. Она не предписывает человеку буквально: сиди и учи у такого-то и учи так-то. Она показывает человеку, э, разные пути поведения. Вот это вот классическая мудрость. Это классическая мудрость. И между этими двумя главными понятиями иудаизма есть такая некоторая-- Талмуд состоит из Галахи и Агады, но они не отделены, скажем, вот такой-то трактат - это Галаха, а такой-то - Агада, они все время перемешаны, и отделять их друг от друга тяжело. Большая часть Талмуда - это Галаха, это спор о законах. Поэтому Талмуд вызывает противоречивые чувства. И когда люди его открывают, то первое желание, которое большинство людей испытывают, помимо уважения к непонятной мудрости, это желание как можно скорее заснуть. Э, Талмуд тяжело изучать с интересом, как тяжело изучать с интересом, скажем, Гражданский или Уголовный кодекс неспециалисту. А вот когда начинаются агады, да, вот тогда у людей этот самый интерес просыпается. Мы можем сделать вывод: для чего была нужна Галаха понятно - для того, чтобы люди знали, как себя вести и как законы формулируются. А для чего нужна была Агада? Проявить интерес к Галахе. Чтобы-- проявить интерес к Галахе и чтобы люди слушали. Агада, как теперь уже понятно совершенно, доказал целый ряд выдающихся ученых, Агада родилась не столько как жанр письменный, столько как жанр устный. Э, что было главным оружием любого проповедника? Так же, как и сейчас остается оружием любого раввина в любой синагоге - слово, проповедь. Поскольку в отличие от, например, христианской церкви, в синагоге никогда не было ритуала, не было музыки, не было икон, не было цветных стекол, как в витражах. Это исключено. И понятно: потому что в древности не могло быть таких вещей. Э, не было скульптур, как в католических соборах, э, не было всех тех средств воздействия, которые очень мощно на человека действуют в театрализованном ритуале католической или православной церкви. В православной церкви, согласитесь, ритуал, даже если вообще ничего не понимать, производит мощное впечатление: соединение музыки, действия, все ведь движутся как бы определенным образом, костюмов - все же носят еще и облачение. Деревянная резьба, иконостас золоченый, иконы, свечи - исключительно впечатление производит, безусловно. И католический по-своему, и православный ритуал по-своему на людей. И евреи принципиально от этого отказались, потому что не видели в этом никакого проку. Что могли они противопоставить? Только слово. Каким должно быть слово, чтобы заменить все эти жанры? Это должно быть слово исключительное, которое притягивает к себе внимание аудитории. Аудитория всегда и во все времена норовит одно - заснуть, даже если люди пришли с искренней целью послушать. Э, мой бывший начальник, э, к которому я еще надеюсь вернуться, потому что лучший из всех начальников, совершенно замечательный мужик, раввин в двенадцати поколениях, амер-американский раввин из Нью-Джерси. И отец его был раввин, дед его был раввин, а его отец был раввином в небольшой богатой общине евреев-торговцев. Торговцы, как вы знаете, лучшие из людей, потому что они полностью убеждены в своем превосходстве над всеми остальными. У них есть деньги, которых у остальных нет. Говорить с торговцами, как правило, особенно хорошо и приятно. И вот в этой самой общине отец моего начальника был раввином. Все евреи являлись на субботнюю службу, занимали самые богатые первые места, как это принято, как и у нас тут. И как только заканчивалась служба как таковая и раввин открывал рот для субботней проповеди, к которой он всегда готовился, рассказывал мне мой начальник, он сидел всю неделю, он выписывал, э, изречения, он их сравнил, он перепроверял цитаты, он рассказывал домашним, доводя их до ужаса, о том, вот, а вот так если будет хорошо или поменять местами кусочки. Уже все домашние знали его проповедь. Он относился к своему делу в высшей степени ответственно. Вот когда он выходил, готовясь потрясти народ красноречием, народ моментально отрубался и засыпал. Его это не то как злило и бесило, его приводило это просто в ужас и в отчаяние. И он спросил у них как-то: "Отчего вы засыпаете сразу? Скажите мне, вам не нравится то, что я говорю? Вы не согласны?" Они сказали ему гениальную фразу, которая, конечно, служила бичом для всех раввинов. Старшина этой общины, Гамалиил, самый богатый из всех этих бедных торговцев, чтобы они были здоровы, подошел к нему и сказал: "Рабби, we trust you. Мы верим вам". Эта фраза убивает все на подходе. Мы верим вам в том смысле, что, во-первых, мы знаем, что вы ничего интересного не скажете. Во-вторых, все, что вы ни скажете, мы заранее согласны и слушать вас не желаем. А в-третьих, понятно же, вы будете говорить о чем-то благочестивом и жутко неинтересном. Любой раввин и вообще любой человек, который обращается к аудитории, видит в этой фразе призыв: как можно сделать, чтобы аудитория верила, но она еще и слушала, сделать свой рассказ интересным. Сделать рассказ интересным о Галахе безумно тяжело, безумно тяжело. Во-первых, народ не интересует тонкости учения, во-вторых, не все их знают, в-третьих, никто их не хочет. Как сделать интересным рассказ о недельных главах Торы? Кстати, моя в этом смысле задача легче, потому что люди, перед которыми я выступаю, не вы, они этой Торы никогда не читали. Для них рассказ звучит в первый раз. Поэтому когда они вдруг узнают, что был царь Давид или там Исход из Египта, они: подумать только! И для них это звучит с прелестью новизны. Но ведь те евреи жили значительно проще и примитивнее нас. Они это все знали с детства. Когда человек слышал этот рассказ, начиная с момента, когда ходил в синагогу, что нового мог почерпнуть? Как нужно было раввину крутиться для того, чтобы сделать этот бесконечно знакомый рассказ опять интересным. Вот тут на помощь приходила Агада, и только она одна и могла прийти. Только она одна и могла прийти. Агада доставляла для вот этих самых проповедей тот материал, который позволял держать аудиторию. Если евреи сохранились как нация и как религиозная общность и не утратили интерес к проповеди, мы это знаем, что только благодаря Агаде, а как народ, прошедший сквозь тысячелетия, только благодаря Галахе. Но их единство, их замечательное, вот сказали бы филологи, диалектическое единство, потому что они отрицают друг друга и не могут друг без друга жить. Две стороны. И борьба противоположностей. Это классический вопрос, абсолютно. Потому что, в принципе, Галахе не нужна Агада и наоборот. Галаха говорит: закон так предписывает. Что ты еще рассуждаешь, о чем ты еще спрашиваешь? Какой еще тебе нужен анекдот и притча? Тебе сказано, как себя вести. Иди и делай. И в принципе, так же, как вы же понимаете, да, вы будете смотреть Уголовный кодекс, там не будет никаких рассказов о притче, о злодеях и ворах, как у вора отсохли руки и как у злодея случился профузный понос. Это совершенно неважно в Уголовном кодексе. Там сказано: вот так столько украл, столько получил наказание. И все. С другой стороны, есть прецедент. Прецедент не обязательно должен быть интересным. Прецедент опять же юридическая штука. Да, был некий там Джонсон в городе Солсбери, который при подобных обстоятельствах украл трех баранов, и ему дали четырнадцать ударов плетьми. Поэтому нашего Робертсона мы тоже будем судить по этому. Это прецедентное казуистическое право от слова казус, то есть случай. Верно, но он тоже не интере-- кому интересно про этого Робертсона? Агада начинает расцвечивать все это. И это можно сравнить, один из Мидрашей сравнивал это, как если бы утес, Галаха он сравним с утесом, начали бы сравнивать-- начали бы красить краской для того, чтобы он был красивее. Естественно, своей суровой каменной красотой. А начали бы красить в разные веселенькие цвета, там розовый, голубой, фиолетовый. Разве бы этим камень украсили? Камень нет, не украсили бы. Но закон от такого толкования только выигрывает. И в этом особенность, особенность еврейской цивилизации - стремление сделать закон как можно более жестким, но рассказать его как можно более затейливо, как можно более затейливо. Вот это вот Галаха и Агада. Галаха от слова halech - иду, от слова путь. Галаха - это путь человека. А Агада от слова lagid - сказать, рассказать. Это сказание, это сказание. И ни в одной другой религии, ни в одной другой цивилизации эти две такие противоположные вещи так близко не подходят друг к другу. Замечательная функция раввина с этой точки зрения. Раввин должен быть одновременно судья, толкователь закона и вместе с тем рассказчик, человек, который умеет: я вам расскажу сейчас. Вот так сложился уникальный образ раввина как человека, который не только расскажет, как себя вести, но и расскажет по этому поводу кучу притч и анекдотов и так далее, и так далее. И расскажет тому еврею, который пришел и у него спрашивает не только как он должен себя вести, но почему. Таким путем. Галаха и Агада. Где это все записано? Это все записано в той части Торы, которая как называется: письменная или устная? Как она называется? Вопрос. Письменная. Что есть письменная Тора? Письменная Тора на иврите - это Библия и только. Она же называется еще словом Микра. На иврите Микра - это чтение. Микра. Все остальное, все семьдесят томов Талмуда, безумное количество томов комментариев, Мидрашей, так называется, как это ни парадоксально, устная Тора. И вся Галаха, и вся Агада записаны в ней. В Библии написано только то, что в ней написано. Письменная Тора, она же Микра, она же Танах, она же Библия - это только тот текст, который вот вы сейчас держите на руках. И к нему, естественно, ничего нельзя ни добавить, ни прибавить. А устная Тора принципиально бесконечна. Пятикнижие, да? Нет, не только Пятикнижие, это весь Танах. Вот такая книжечка. Тут, наверное, есть еще и Новый Завет, да? Нового Завета у евреев нет. То есть нет его. Это пророки. Только теперь Пророки - это Писание. Вот это, это Танах, да? А устная Тора - это Талмуд, это комментарии к нему, это Мидраши, это комментарий на комментарий. И эта цепь не будет закончена никогда. Помните, я вам рисовал там схему? Вот этот стержень, ну, обозначенный шестиконечной звездой, - это Тора. И вот вокруг него стали наслаиваться комментарии. Вот это устная, это письменная Тора, все вокруг устной. Каждое следующее поколение может добавить к этому кругу свой, что, собственно, и делается. Добавляет? Да, каждое новое поколение выдвигает своих комментаторов, которые пишут и пишут, и пишут. Как Мариэтта Шагинян: уже не видит и не слышит. Вот и у каждого следующего поколения есть свои духовные лидеры и свои герои, которые пишут, исходя из совершенно новых позиций. На лекции в Board of Jewish Education, где я имею честь работать, пришел замечательный лектор, такой доктор Уолтер Герценберг, человек, безумно любящий сам процесс преподавания. Так вот, этот почтенный человек читал замечательную лекцию по поводу трактовки некоторых глав, некоторых стихов из Книги Исход. Он привел огромное количество комментариев древних, комментариев, так сказать, более современных и совсем современных. И он их сравнивал. Я вам должен сказать, это совершенно потрясающая заметка. Теперь вы можете у меня спросить: зачем это все нужно, вот это нагромождение? Что людям нечем заняться? Ведь практическая жизнь постоянно перед человеком ставит какие-то задачи, и их надо решать. Отчего евреи с таким упорством постоянно занимаются комментированием того, что уже тысячу раз откомментировано, если с таким почтением они относятся к авторитетам прошлого? Зачем к этому добавляют? Недостаточно ли того, что уже написано? Тут я вам скажу вот что. Я вам расскажу свою притчу, свою анекдот. Когда я был еще совсем небольшим и маленьким, я вообще родился таким с бородой и золотыми зубами. Но я помню период, когда этого не было. Я еще был мальчиком, мне давали подарки на Новый год Снегурочки. Куда она делась сейчас и кому она мешала? И мой папа, который, как всякий еврейский папа, заботился о моем воспитании, решил сделать мне совершенно особый подарок. Мы приехали в Москву. Это случалось редко в моем детстве и было как бы особенным счастьем. И мы пошли рядом с площадью трех вокзалов, есть Центральный Дом культуры железнодорожников, московские люди это подтвердят. И там был шахматный клуб центральный. Там устраивалось совершенно уникальное по-своему мероприятие: два гроссмейстера с довольно странными фамилиями, но это бывает среди шахматистов, у одного фамилия была Бронштейн, у второго - Таль. Вот они сидели за шахматной доской и играли. Ну, обычно, когда шахматисты играют, они, естественно, молчат. Тот, кто начинает говорить, как это делал Фишер, того просто выгоняют. Молчат они, во-первых, потому что что там говорить? А тем более они не комментируют свои собственные ходы. Это было бы глупо, иначе они выдали бы сопернику свои планы. Здесь было все наоборот. Это был такой новогодний шахмат, не для результата, а два-- они играли оба совершенно замечательно и оба очень нестандартно. И Бронштейн, и Таль, оба уже скончались, к сожалению. И каждый из них в микрофон на весь зал говорил, что он имеет в виду этим ходом. Они были остроумнейшие людьми. Таль известен всем. Бронштейн меньше. Он тоже был известен своим язвительным остроумием. Каждый из них комментировал ходы противника, типа: он считает, Давид Яковлевич, наверное, думает, - начинал Таль своим простуженным тенором, алло, - о том, что я, конечно, не вижу, что он там замыслил на ферзевом фланге. Ну, я делаю вид, что, конечно, я не вижу, а мы тут ему приготовим некоторую свинью, которая примет вид слона. И вот в таком вот духе. Это было совершенно потрясающе. Во-первых, комментарий как текст. Во-вторых, как люди красиво думают, и ходы, он тут же показывал. А все это демонстрировалось на демонстрационной доске. Он показывал, как он думает, как он считает варианты на два ходов вперед. Это было потрясающе. Ничего более прекрасного, с точки зрения вот интеллектуального удовольствия, я, наверное, в жизни уже не увижу. Это было изумительно. Жалко, сейчас этого нет. Сколько лет вам было тогда? Девять, десять. Я был мал, я был дитя. Вы уже врубались. Варианты нет. То есть следить-- отец там аж приплясывал от удовольствия. Сам кайф процесса я понял. Но отчего народ так вот эти здоровенные пузатые дядьки, которые только что курили свои жуткие сигареты, вдруг они все это бросают, затаптывают, мчатся к доске и начинают тыкать: нет, ну вот не так. Это было потрясающе. То есть, во-первых, энтузиазм, который толпой овладел, не при виде стриптиза и водки, а при виде, ну, Москва в этом смысле всегда была шахматным городом, при виде чужой мысли, а самое главное, как процесс мышления может увлекать. То есть, чтобы оно мне казалось странным, это самые были простые люди, наши, так сказать, современники. Но этот процесс их увлекал абсолютно. Причем, я думаю, что такую штуку устроить в любом другом месте, это привлечет бездны людей, любителей шахмат, особенно с нынешними возможностями компьютера. Так вот, комментарии - это то же самое. Я даже думаю, мне кажется, что если среди евреев так много шахматистов, потому что они с малолетства решали, обучались решать абстрактные задачи. Когда человек открывает книгу комментариев, я вам ее как-нибудь принесу, может быть, на следующую лекцию, на лекции будет много, я вам покажу, как она устроена, так называемая Микраот Гдолот, Большие Писания. Там есть стихи из Писания, а дальше мнение каждого комментатора. Ну как каждого? В каждом сборнике Микраот Гдолот есть десять, двадцать своих комментаторов. А дальше нужно покупать следующую книгу, следующую, следующую и следующую. Исходя из того, как, какому редактору какие комментаторы нравятся. Но есть процесс слежения за мыслью. А как говорил о фиопской классик Пушкин: следить за мыслью замечательного человека есть дело самое удивительное. Вот когда ты следишь за мыслью комментатора, каким образом он комментирует, как он спорит с другим комментатором, как это перекликается с мыслью третьего комментатора и как четвертый, который уже жил позже их, пытается это синтезировать, либо, наоборот, опровергать какую-то точку зрения. Это совершенно потрясающая штука. И в этом и есть тот самый цимус, и тот самый кайф от чисто интеллектуального занятия, которое мо-может-- только и может доставить, э, занятие писания. Если Писание не понимать буквально и не вытягивать его по струнке по поводу каждого его слова, какое удовольствие можно от изучения Библии получить? По-моему, такое в первую очередь. Конечно, требует известной подготовки и это требует усилий, так же, как научиться играть в шахматы. Но чем ты лучше играешь в шахматы, тем больше ты поймешь, как думает Таль и как хитро он все рассчитал против Бронштейна. И лучше поймешь ответ Бронштейна и все эти хитрые остроты. То есть все это откроется для тебя в наибольшем многообразии. Так и здесь. Чем ты глубже продвинулся, тем больше ты понимаешь полемику между мудрецами и тон, которым она велась. Мудрецы не считались с авторитетом друг друга. Они не обзывали друг друга всякими грустными словами, но уничтожали точку зрения оппонента полностью. При этом они обращались друг к другу точно так, как если бы они сидели, как мы друг напротив друга. Между тем, как я вам уже сказал, их разделяло расстояние в тысячи километров. И самое замечательное - временные отрезки: сто, двести, пятьсот, тысячу лет. Это абсолютно никакого авторитета они не испытывали, как не испытывает шахматист, сидящий напротив соперника, авторитета к нему. То есть, чем ты больший гроссмейстер, тем больший кайф у тебя выиграть. Так и здесь. И это придает процессу слежения за комментариями совершенно необыкновенную прелесть. Но это удовольствие все-таки не, не для самого массового зрителя. Хотя те, кто учились в ешивах, именно к этому удовольствию и стремились. Это тот самый пардес - обретенный рай, который дает знания. Для людей попроще, для них в большой степени отдушиной такой интеллектуально-эмоциональной была Агада. Агада рассказывала, в принципе, о том же самом, только на более простом уровне. Она рассказывала языком уже не комментария как такового, а языком басен и притч. Но о том же. Какие считаете самые лучшие комментарии? Это некорректный вопрос. Так нельзя сказать. Нельзя- Нет? Нет, лучшего нельзя-- не может быть вообще принципиально. Есть комментарии, так сказать, классические, среди которых комментатором номер один считается Раши, рабби Шломо бен Ицхак. Все комментарии начинаются с Раши, и нет ни одного свода комментариев, который не содержал бы комментарии Раши. Напишем. Раши, рабби Шломо бен Ицхак. Но и с Раши многие не соглашались, и очень многие комментаторы, принимая его за некий фундамент, непременно считали своим долгом с ним спорить. Особенно яростно с ним спорил его собственный внук, как оно обычно бывает в конфликте поколений. Но и другие комментаторы тоже, отталкиваясь от Раши как от авторитета, шли в свою сторону. И это совершенно замечательная и потрясающая интеллектуальная... пиршество, так я скажу. Следить за этим - это одна из самых интересных вещей, которые есть в иудаизме. Есть люди, которым нравится и следить за извивами мысли Талмуда, но это уже не для меня, это не для таких простых парней, как я. Но есть люди, я встречал таких, которым нравится разбирать и талмудические тонкости, они требуют еще большей подготовки. Но это спор законников между собой. Почему среди евреев так много адвокатов и они такие успешные? Потому что с малолетства ими правил Талмуд. А Талмуд - это спор законников между собой. Как надо толковать текст и это ли имеется в виду? И верна ли именно такая трактовка, если переставить слова, а если иметь в виду не это? То есть вот это вот все спор законников между собой. Отчего, когда евреям дали возможность легально заниматься адвокатской практикой, такое дикое количество евреев расцвело именно на этой ниве. Это, так сказать, классическое еврейское занятие наряду со всеми остальными. Они самые сильные. А? Они самые сильные. Пожалуй, что да. И тут это не должно никого обижать. Ну, то есть как-- я приводил вам такой пример: а какая нация будет лучше плавать по морям - англичане и японцы, которые живут на островах, или, например, чехи или монголы, которые живут в глубине континента? Понятно. Так и здесь. Люди, которые с малолетства тысячелетиями занимались талмудическими спорами, конечно, в этом поднаторели, скажем, больше, чем, например, народы Европы, которые, скажем, в большей степени преуспели, например, в искусстве, скажем, итальянцы - в пении, французы - в живописи. Это ничего обидного. Кто что выбирает, тот в том и преуспевает. А слово "поднаторели", в нем есть иудаизм? Нет. [смеется] Какой дивный хасидский комментарий! В нем и есть склонность к хасидизму. Я обратил внимание, всегда с сочувствием о ней говорит, мои нападки на хасидизм с гневом отвергает. Самые суровые из хасидов слово "культура" предлагают трактовать как коль Тора, то есть голос Торы. Полная чушь. Что слово культура происходит от латинского слова культ, а культ, в свою очередь, это не культ в смысле возносить, а культ возделывать, культурная почва, там, возделанная. То есть то, что культ - это то, что-- так, как отличается растение в саду от растения дикого. Отсюда культ и отсюда культура, никак не культура. Но хасиды бы, конечно, приняли слово поднаторевшие, конечно, поднаторевшие - этот вот еврейский историк. Классный комментарий. Вот вам мидраш. Вы говорите, пишутся ли комментарии? Вот они уже сейчас пишутся. Кто решает, что вот этот Талмуд, а этот не Талмуд? Талмуд уже закончен, Талмуд уже закончен, и он не может быть добавлен. Талмуд как таковой это завершен. Он где-то здесь у нас лежал, да? Вон там вот эти тома, вот они так и будут лежать, и внуки наши так их увидят, и никто их, не дай Бог, не раскроет, они так в девственности и сохранятся. Ну, это говорит об образованности поколения. Хотя зря, там можно массу интересного найти. Талмуд - это те самые семьдесят томов, Талмуд Иерусалимский и Вавилонский, они уже завершены, и к ним уже добавлять ничего нельзя. Можно добавлять комментарии о Талмуде. Это делали комментарии, скажем, если вот у нас вот это будет, например, Талмуд, да? А это будет комментарии первые, так называемые Ришоним. А дальше комментарии Тосаfot дополнительные, а дальше комментарии Ахоним. Ахоним - последние называли те, кто жил в средние века, для них они были последними, а для нас они называются классическими. И так далее, и так далее, и так далее. И вот упомянутый мной человек, э, профессор Герценберг, он приводил, ну, скажем, в нашей, да, в нашем гениальном рисунке вооот такой вот свод комментариев. Ему очень нравятся некоторые из комментаторов, живущих сейчас. Есть такая Нехама Лейбович. Заметьте, женщина - это уже примета двадцатого века. Раньше женщин, конечно, в комментариях быть не могло, то есть их просто не пускали в этот вид деятельности. Совершенно напрасно, как видно из достижений той же Нехамы Лейбович, которая по уму, по эрудиции, по умению спорить, по глубине интеллекта превосходит всех мужиков, которые с ней в спорах участвуют, в том числе выдающихся профессоров и раввинов. Совершенно уникальная женщина. Она дочь знаменитого профессора Ишайя-Гу Лейбовича, которого, может быть... Среди вас есть люди, жившие в Израиле хотя бы какую-то часть времени? Нет. Это очень известный персонаж. Скажем, в Америке был известен Оппенгеймер и Эйнштейн, только Лейбович известен с другой точки зрения. Он был единственный на свете раввин, который был дважды профессор и четырежды доктор наук разных, доктор в западном понимании: истории, географии, физики и химии. Вы себе такое представляете? Я с трудом. Да, он был человек совершенно уникального ума и жуткого характера. Жуткого. Ну, такой он был парень. Под конец жизни он возомнил себя пророком, писал очень странные книжки. Я присутствовал на некоторых диспутах с ним. Э, не я дискутировал, дискутировали другие люди. Э, с ним, говорят, было тяжело. Он нетерпим был к чужому мнению. Его дочь Нехама взяла от него все лучшее, то есть колоссальную эрудицию, ум и желание учиться. Но, к счастью, у нее нет его недостатков. Она значительно более терпимая, милая такая женщина. Она уже тоже вполне пожилая. Лейбович скончался несколько лет назад в возрасте девяноста восьми лет, однако, и до последнего дня ходил на работу. В предпоследний день жизни он пошел в синагогу, куда ходил сорок пять лет, потом пошел на кафедру химии, на которой он работал в Еврейском университете, дал последнее распоряжение, сказал: "Завтра я, возможно, не приду". Пришел домой, еще раз помолился, лег и умер. Какая жизнь и какая смерть! Да, выдающийся человек во всех отношениях. Э, его дочь Нехама, она не такова. Она более такая терпимая, светская. Ей тоже уже крепко под семьдесят, но она держится в форме. Не такой, как ее отец. Я думаю, до такого почтенного возраста не доживет, хотя жаль. Вот эта Нехама Лейбович написала комментарии, которые при ее жизни признаны классическими. То есть так как бы стоят в любой библиотеке ее тома. Э, упомянутому мной Герценбергу вот этот круг, да, круг в кавычках комментария кажется значительно более заслуживающим внимания, чем все остальные. По его мнению, но он ее ученик, неудивительно, по его мнению, она оставила позади всех комментаторов средневековья. То есть она сумела всю их мудрость воплотить и как-то по особому интерпретировать. А что нам скажут комментаторы двадцать первого века и так далее? То есть в чем прелесть комментария текста, помимо интеллектуального удовольствия? Приобщаясь к чему-то вечному, мы становимся в этом смысле вечными и сами. "Для чего ты занимаешься музыкой?" - спросил реальный Сальери реального Моцарта, не персонажа Пушкина, а реального итальянского композитора австрийского композитора. "Для денег", - сказал Моцарт, абсолютно этого не стесняясь. Если бы мне не заказывали, я бы ничего и не писал. Видимо, это правда. Так ничего бы и не писал. Да нет. Ну, может быть, не будем чернить великого композитора, но может быть, это я-- для денег. Вот реальный диалог. А ты для чего? Они были на ты, Антонио. И Сальери сказал: "А я", - я думаю, что он был совершенно искренен. Реальный Сальери никого Моцарта не травил и был вполне достойный человек. "Я, - сказал Сальери, - для того, чтобы из мрака и смрада этого мира уйти к чему-то более высокому". Ну, постиму для творчества, чтобы как-то из этого мира уйти. Интересно, когда мы приобщаемся к чему-то высокому и вечному, к музыке, к поэзии, к науке, если угодно, потому что наука тоже существовала всегда и будет существовать. Я имею в виду настоящую науку, не историю КПСС, а, скажем так, физику, химию, да любую медицину, даже ту же историю, только настоящую. Человек приобщается к ценностям, которые поднимают его в собственных глазах, ибо он становится частью вечного. А это может быть самое мощное человеческое побуждение. Главный стимул любой религии - это утешение, что я не весь умру. Нет, весь я не умру, - писал этот фиолетовый классик. Но в чем он находил утешение? Душа в заветной лире мой прах переживет. Он верил в поэзию. И славен буду я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит. Пока еще есть пииты, надеемся, они не помрут так скоро. А если помрут, мы будем надеяться, это неправда. Пока жив язык, на котором говорил Пушкин, до тех пор, конечно, Пушкина будут помнить, это понятно. Что будет, когда этот язык исчезнет? Вот она проблема. Переведут. Все на свете языки исчезают. Исчез латынь. Что уж тогда говорить о русском языке? Все исчезает на свете, все на свете рождается и исчезает, кроме одного на свете языка, который, будучи уже мертвым... Э, срок жизни языка несравним с человечеством, но как умирают государства, царства, так умирают и языки, и культуры. Русская культура, конечно, хороша, потому что мы с вами к ней с ней принадлежим. Но если умерла латинская и греческая, то можно не сомневаться, что произойдет с русской. Вопрос когда и что тогда будет. Кто сейчас читает Горация в подлиннике? Увы. Вот проблема. В этом смысле еврейские комментаторы избежали этой участи, ибо они писали на языке, который всегда был и всегда будет, я рискну сказать. Вот они не лучше Пушкина или Шекспира, или Сервантеса, или там Цицерона, писавшего на латыни. Нет! Просто они приобщены к той культуре, которая идет через века. Она всегда была и всегда будет. Ну, не всегда была. Началась с того момента, когда возникла Библия. Но она будет теперь уже всегда. И это приобщение, так сказать, к самому вечному из всего вечного, если так можно сказать. Поэтому в этом смысле занятие комментариями должно приобщать человека к вечности в ее наиболее, если угодно, возвышенном смысле. И это и есть дарование бессмертия, это и есть тот самый рай, который человек обретает путем комментариев. Эти комментарии переведены на русский язык? На русский язык уже, боюсь, нет. Я думаю, что это будет сделано. Раши частично переведено, его комментарии на Тору переведены хасидами Шамир. Есть такое издательство Шамир, они перевели Раши. Ну, как они перевели, не будем обсуждать сейчас, чтобы не ругаться матом. Но пытались. Талмуд же говорит о том, что награда дается не за полученный результат, а за вложенные усилия. Это олимпийский принцип. Главное не победить, а участвовать. С этой точки зрения-таки да, перевели. Но переводить комментатора - это адский труд, во-первых. А во-вторых, кто это будет все оплачивать, извините? На английский не все переведено, а уж тут есть кому оплачивать. В-третьих, а кто, собственно, это будет читать? Это еще более ядовитый вопрос. Допустим, переведено, а кто это будет читать? Значит, при условии рынка какого-то, чтобы кто-то хотя бы прочел. И наконец, еще одна штука. Это, наверное, невозможно. Вся-- всякие вещи переводить трудно. Но с другой стороны, мы же читаем Шекспира по-русски. Ну, вы, разумеется, по-английски, но простые ребята вроде меня, мы ж таки норовят по-русски прочитать. И чувствуем разницу в переводе, там, Щепкин и Куперник. Вы меня поразили. Есть люди из России в Нью-Йорке, которые не могут Шекспира читать Кудринским. Вы специально, наверное. Ну, допустим, я вам поверю. Вы чувствуете разницу в переводе, там, Щепкин и Куперник, Пастернака и, скажем, Лозинского, да? А ведь это ж один и тот же текст. Но Шекспир, понятно, по-английски звучит по-иному. И даже не так, как у Пастернака и у Лозинского, все-таки это по-другому. Я это понял совершенно отчетливо дважды, когда я был в Лондоне, в театре, там есть театр, где играют Шекспира на шекспировском языке. Это был кошмар. Я не понял почти ничего, при том, что я знаю же пьесу, рискну сказать, довольно хорошо. Ужасно. Говорили они исключительно отчетливо, вот как я сейчас говорю вам. Абсолютно непонятно. И второй раз я это понял, когда посмотрел фильм "Шекспир, влюбленный в Шекспира". Shakespeare in Love. Вы смотрели, конечно, гениальный фильм совершенно. Есть вещи, которые можно понять, только будучи в этом языке. И Шекспира переводить трудно, и Пушкина переводить трудно на английский. Комментатор-- комментарии переводить очень трудно, потому что все это стихия языка иврит. И есть вещи, связанные с буквой, с точкой под буквой, с написанием, которое полностью меняет смысл. И перевести это можно, но потеряется весь кайф. Это все равно как танцы записывать. Есть люди, которые танцевальные движения записывают вроде как такими специальными значками. Но удовольствие точно такое же, как и. Я вам приведу пример, чтобы вы поняли, о чем я говорю, насколько трудно это сделать. Вот пример из Мидраша. В Мидраше спорят, кто лучше Моисей или Соломон. Моисей получил Тору на Синае и был пророком, но был ли он мудрецом? А Соломон попросил мудрости, понимал язык животных и с Богом общался и построил храм. Мудрецов волнует насущная проблема кто лучше Моисей или Шломо. Они спорят. И вот один приводит такой аргумент. Он говорит: Моисей ни в чем не изменил Тору, ни в одной букве, а Соломон, Соломон изменил. В чем? Ему было сказано, а был такой момент. Он все-таки писа-- я могу вам прочесть из Библии, но вы мне так поверите. В книге Второзаконие, это шестнадцатая глава, если я не путаю, там сказано, каким должен быть царь. Царь должен обладать всеми совершенствами. Вот чего он не должен делать. Он не должен умножать серебра и золота, не должен умножать количество жен и не должен умножать числа коней. Почему серебра и золота понятно, чтобы не стать жадными, не впасть в зависимость от богатства. Про женщин вообще все ясно. А с конями почему? Чтобы он не делал опору на военную силу, не множил конницу, а конница - это опора всей древней армии. То есть не делал упора на воинство. И он не должен возвращать людей в Египет. Таким должен быть еврейский царь. У него есть четыре запрета. И сказано: шельо ярбе. И пишется это "льо" вот таким вот образом. Льо вот так, это означает "нет". Это ламед ар. Ну, вы не еврей, да? Просто. Льо. Чтобы он не умножал. Льо ярбе. А Соломон в своей гордыне, он увеличил число золота и серебра. Да. В Книге царств сказано, что дошло до того, что в Иерусалиме серебром мостили улицы. Вот такое было при Соломоне благосостояние. Золотом был облицован храм весь целиком. Может быть, это преувеличение, но ясно, что народ жил исключительно зажиточно, и у царя таки было что народу предложить. А у самого царя сокровищницы просто ломились от драгоценных камней, золота и серебра. Нарушил он заповедь? Да. Насчет любви к Соломона к женщинам тоже все понятно. Триста жен, семьсот наложниц и так далее. Таки да, он умножил. Было ли у него множество коней? Да, одних колесниц было шестьсот. И войско тоже было, хотя войн он не вел, к его чести. Какого запрета он не нарушил? Он не вернул народ в Египет. Исходя из этого, мудрец, люди эти за логикой, говорит: Соломон сказал себе, что для меня три запрета не обязательны. Я не буду возвращать народ в Египет, но я умножу золото, я умножу жен и умножу коней и при этом останусь Богу, Богу угодным. И я это прочту как так. Льо - это ламед вав. А так получается "ему". И так получается вот так. Я напишу на всякий случай, чтобы было. Лё ервэ да не умножит. А он написал Лё ервэ. Ему да умножится. Вот он сменил одну букву вместо буквы алеф он поставил букву вав. И из-за этого произошли жуткие изменения. Он изменил богам. И жены стали его водить в храмы, в котором поклонялись сами. То есть он сбился в язычество. Из праведнейшего царя, который построил храм, обратился в человека, который под конец жизни полностью устранился с пути Божия. От чего? Из-за одной буквы. Вот таким образом идет рассуждение. Как вы это передадите в переводе? Никак. Во-первых, красивая штука и хорошо придумано. Нигде в Библии не сказано, что он изменил букву. Он менял более значительные вещи. Но какое внимание, во-первых, к букве, а во-вторых, как это все-- как эту всю вещь передать. Весь кайф потеряется, на какой бы язык вы ни перевели и каким бы, какой бы квалификации переводчик ни был. Вот таким путем. А вот это выражение буква закона. Буква закона и дух закона — это выражение римское. Но евреи вполне могли бы сказать, что буква значительно важнее духа. Вообще же такое дух закона, я думаю, они вряд ли понимают, потому что у закона может быть только буква и буква предписывает. Иди себе вот так, а так не ходи. В этом смысле евреи вполне буквалистичны. Таким путем. Главные стимулы человека в жизни — это, естественно, как выяснил один социолог, прежде всего, чувствовать себя в безопасности и обеспечить себе некий психологический житейский комфорт. Это понятно. После того, как первичные потребности удовлетворены: безопасность, деньги. Ну, деньги — это вторичная потребность, но это удовлетворяет первичную потребность, скажем, в еде, да, в питье, в одежде и так далее. Человеку важно, как любому биологическому существу, осуществить свой долг перед эволюцией и размножиться. А для некоторых это приобретает самодовлеющее значение. И правильно, потому что они хотят оставить свои гены в максимальном количестве мест. И это хорошо. Что еще важно для человека? Творчески самореализоваться, то есть оставить не только биологический, но и духовный след. И в тот момент, когда и это уже нормально, то какие мысли начинают человека обуревать, что хорошо бы ему не умереть. Не умереть. И тут человек начинает задумываться о бессмертии, о том, что как же так. Была такая жизнь, и теперь все это рухнет. Для чего же я работал, трудился, страдал? Все для ямы? Эта мысль способна довести до самоубийства чувствительную натуру. Для чего все это? С этого, кстати, начинается Книга Экклезиаста. И все это суета сует и всяческая суета. Для чего это все? Тут человек начинает задавать вопросы. Возможно ли как-то смерти избежать? Понятно, что на этом свете нет. Значит, еврейская суета сует. А как же! Еврейская, совершенно еврейская суета еврейских сует. Найдите мне, пожалуйста, Книгу- Экклезиаста. Да, Книгу Экклезиаста, первые строки. Сейчас я вам прочту. Что же в этом случае человеку остается? Человеку остается уповать на мир следующий. Так родилась идея рая и ада с последующим. И так родились строки задолго еще до еврейской цивилизации. Некий индийский безымянный мудрец в книге под названием Дхаммапада, она легла в основу буддизма, сказал такие слова. Они, кстати, переведены на русский язык. Человек обращается к божеству с такой просьбой: ты путь к спасению укажи, в моих глазах сплошной туман. Скажи, что есть за смертью жизнь, как Ганг впадает в океан. Совершенно гениально сказано. Ганг - огромная полноводная река. Но что она такое по сравнению с океаном? Вот это человеческая жизнь в ее конечности. Как только такое сравнение человеком овладевает, ему становится легче примириться с фактом физической смерти, ибо он думает, что он перейдет в некое иное качество, сольется с абсолютом, либо душа будет жить вечно и в этом смысле приобретет совершенно иное измерение. Тогда он живет уже совершенно по-иному, кстати, более достойно живет. Что может дать человеку вот такое ощущение, что за его физическим существованием есть некая иная общность, иная сущность, иная, иные горизонты. Как у реки после впадения в океан есть нечто иное. Есть море, которое неизмеримо больше реки. Это может дать либо религия, либо некое занятие. Ну, оно может быть связано с религией, либо нет. Та же музыка, которая человека приобщает вот к этому самому высокому. Занятие комментариями совмещает два это дела. Они совмещают и религию, то есть веру без аргументов, просто веру в то, что после жизни, после смерти есть жизнь. И вместе с тем приобщает человека вот к этим интеллектуальным наслаждениям, к тому, что раз вечен текст, который я комментирую, а Библия вечна и будет всегда. Раз вечен язык иврит, который уже умерев, возродился. Может ли быть лучший пример возрождения? То раз это так, и я к этому принадлежу не только по рождению, но и духовно. И раз я этим занимаюсь, то этим самым как бы я не обеспечиваю себе бессмертие в смысле билет в рай. Это примитивная мысль, но я приобщаюсь к некоему занятию, к некоему образу жизни, который вырывает меня из суеты будней, который позволяет мне надеяться на бессмертие. То есть я постольку же бессмертен, поскольку бессмертен текст, который я наряду с другими бессмертными комментаторами бессмертным языком комментирую. Значит ли это, что этот человек не сгниет в могиле, как и все мы? Нет, не значит. Он умрет телесно, безусловно. Но в том то и дело, что здесь акцент переносится на дух, и с этого момента человек начинает по-иному жить. Тогда происходит переоценка ценностей. Нынешние вещи, которые человека волнуют, там, обуревают - деньги, там, пиво, политика и все прочее немножко уступают на другой план, и человек начинает действительно жить более высокими. К такому образу жизни стремились комментаторы и мудрецы. И те из них, кому удавалось этого достичь, были, видимо, в этом смысле значительно счастливее нас. Простые люди совсем находили утешение в молитве. Люди похитрей - в агаде, в сказаниях и в удовольствиях. А самые продвинутые с точки зрения как интеллекта, так и духовности, вот такие шли комментаторы. Такие шли комментаторы. Что если не идти этим путем, тогда нужно принять слова Екклезиаста, сына Давидова, царя Иерусалима: "Суета сует, - сказал Екклезиаст, - суета сует, все суета". Прочтите по-английски этот кусочек, пожалуйста. Какая? А вот я не знаю, у вас что по-английски там. Какая глава? Первая глава, первый стих. Суета сует. Это, видимо, будет переводиться как vanity. Суета и тщеславие. На иврите это значительно страшнее, чем суета, и еще страшнее, чем vanity. Я вам, по-моему, приводил этот пример. На иврите это הֶבֶל הֲבֵלִים. הֶבֶל это не суета и не утешение. Пар, пар. Это пар, который вылетает у человека из уст при дыхании на морозе. Сколько держится этот пар? Секунды. Так вот, жизнь человеческая - это не суета сует, как здесь, а הֶבֶל הֲבֵלִים, пар этого пара. Вот что такая наша жизнь по оптимистическому мнению Екклезиаста. Это следует помнить всем тем, которые чрезмерно привержены, так сказать, нашей вере. Нет, вот вред ли и ни в коем случае не горд. Там было: род приходит и род уходит, и земля пребывает вовеки. Восходит солнце и заходит, и спешит солнце к месту своему. Идет ветер к югу и переходит север, и возвращается ветер на круги своя. Совершенно замечательно. Все, как было так и будет. Все реки текут в море, но море не переполняется. Все вещи в труде, не может человек пересказать всего, не насытится ухо зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться. И нет ничего нового под солнцем. Прочитайте это, я думаю, и ваше оптимистическое мировоззрение приобретет новый стимул. По-английски? [читает по-английски] Futilitas. Суета. В старом переводе, это новый перевод JPS, это переводилось все-таки как vanity. Vanity скорее с оттенком тщеславия, да? Fair of vanity, ярмарка тщеславия вот такие. Futilitas — это как бы пустые, пустые хлопоты. Да? Пустые хлопоты. Futilitas, может быть, ближе к нашему современному пониманию суеты, чем vanity. Vanity было больше отвечало мировоззрению человека девятнадцатого столетия. Но и vanity, и futilitas, а уже особенно הֶבֶל הֲבֵלִים не оставляет надежд. Что наша жизнь? Таким-то путем. Ну а насчет мудрости, чтобы, эээ, Екклезиаст как бы не казался вам тенденциозным, потому что во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь. Мудрецы в этом смысле не были счастливее нас оттого, что они надеялись на некое счастливое для них, ну, скажем, освобождение. Спасибо. Но они были счастливее нас в том, что с их точки зрения они занимались занятием, которое обеспечивало им гармонию с самим собой, уверенность в том, что они делают самое важное на свете дело и приобщение к некоему бессмертному процессу. А процесс комментирования бессмертного текста бессмертен принципиально, в отличие от любого нашего занятия. Вы лечите больного, так знайте, что он все равно таки умрет. Несмотря на все старания врачей, больной остался жив. Но даже если врачи бы не лечили больного, он все равно помрет. Вы возделываете поле, знайте, что все равно весь урожай сгниет или люди сожрут. Вы строите дом, и дом обрушится. Строите государство в надежде, что оно завоюет полмира. И Чингисхан, и Наполеон там же, где все остальные завоеватели. То есть, понятно, все человеческие деяния. Книгу вы пишете? Все, как писал товарищ Маркс, ради грызущей критики мышей. Большинство книг, естественно, никто ни при какой погоде не читал и читать, понятно, не будет. И это хорошо, потому что я глупости не чтец, а пусть и образцов. Чем бы человек ни занимался, он ясно видит тленность своих занятий. Единственное заня-- по большому счету, единственное занятие, которое могут человека поставить в ранг бессмертных, это творить. Творить, как говорил Роман Ролан, убивать смерть. Вот Моцарт мог бы сказать о себе, что он стал бессмертным. Это да. Шекспир и Пушкин. А как быть нам, которые не Шекспиры, не Пушкины, даже не Моцарты, а хотелось бы. Ведь не всем же Бог дает талант, но он всем дает возможность приобщиться к этому процессу. В этом прелесть, если угодно, демократизм бессмертия. Мне очень нравится этот термин. Демократизм еврейского понимания бессмертия. Ибо на самом деле бессмертие для элиты. Кого будут помнить? Либо выдающихся завоевателей-негодяев типа Чингисхана. Его-таки будут помнить. Либо людей гениальных в любых областях. Но сколько их? Горсть. И прежде всего будут помнить, конечно, творцов. А вот нам быть как, которых Бог не умудрил? Ну, пытаться творить. И мы пытаемся каждый на своем месте даже и замочек сделать хорошо, творчески, и сонатку хорошо сыграть, и курточку хорошо сшить, и больному вколоть так, чтобы он запомнил. Все это так. То есть каждый на своем месте пытается свои дела делать хорошо. И здесь есть элемент творчества. Но это не то творчество, которое дает бессмертие. Согласитесь, это не так. Тот творчество, которое дает человеку место в ранге бессмертных, это дается самым просветленным и гениальным. А мы нет. Талант же дается не за заслуги и осеняет голову безумца, гуляки, праздного. А вот здесь путем прилежания можно войти в ранг тех, которые вот этим самым бессмертным делом занимаются. Вот для чего евреи занимаются комментированием с таким усердием. Они, во-первых, конечно, хотят понять истину. Во-вторых же, каждому хочется чувствовать себя в большей степени бессмертным, чем остальное человечество. Понятна ли вам эта мысль? Есть ли по этому поводу вопросы? Качества, как и все на свете, оценивают современники. Как и все на свете, оценивают современники и очень часто промахиваются. Очень часто промахиваются. Так, например, вот вы слышали про эфиопского классика некий камердинер Пушкин, который там что-то о себе возомнил. Между тем современники абсолютно были убеждены, что он совершенно не такой уж выдающийся, хотя и не лишенный таланта. И в журнале Северная пчела за тысячу восемьсот тридцать третий год была опубликована дивная совершенно эпиграмма, которую написал Нестор Кукольник. Он написал несколько драм, которые, я думаю, успешно прошли мимо вас. Поэтому вы значительно счастливее тех, кто эти драмы жуткие смотрели. У Кукольника есть романс "Сомнения", "Уймитесь, сомнения, страсти". Вот это единственное, чем он остался, по-видимому, в русской поэзии. Кукольник завидовал Пушкину и считал, что он, Кукольник, значительно популярнее, что было сто процентов правдой. Кукольника читали во всех аристократических гостиных и во всех лакейских. Когда он написал вместе с Фадеем Булгариным, известной вам персоной, замечательную книгу, это была прообраз всех мыльных опер на свете. Книга называлась "Приключения сиротки". Как было устоять? Конечно, все читали про сиротку, а не про этого всякого эфиопа. И Кукольник написал строчки такие: "Пушкин стал нам скучен, и Пушкин надоел, и стих его не звучен, и гений охладел. Бориса Годунова он выпустил в народ. Убогая обнова, увы, на Новый год". Сущая правда. Номер с Борисом Годуновым так и не прогнался, а Кукольник шел на ура. А вы мне будете говорить Пушкиных каких-то. Так это прошло сто лет. И сейчас спросите про Кукольника. Сейчас и про Пушкина спросить тоже можно с большим риском, но все таки. А уж Кукольник, вот все время переставляем. Нам кажется, например, что выдающийся поэт эпохи это, допустим, Вознесенский, потому что все его слышали и все более менее читали. А через сто лет вообще с трудом вспомнят, кто такой Вознесенский. А, да, это мне рассказывал профессор. Это был поэт, который жил в эпоху Тимура Акимова. А кто сейчас напишет про тебя? Таким путем. Все относительно. Также относительно и здесь. Только здесь, ну, как вам сказать, здесь вероятность субъективизма чуть меньше, но она тоже существует. Современники знали, что Раши великий ученый, он при жизни был таким. Но вот, например, Рамбам Маймонид при жизни писал вещи, которые вызывали очень неоднозначную реакцию. С ним дико спорили до того, что предлагали сжечь его книги. До этого никогда не доходило, но предлагали. Это ж надо так восстановить против себя народ. Что же он такого писал? Он писал, что не нужно читать Талмуд, не надо. Да и Тору, в общем-то, тоже не надо. А кого надо читать? Меня, Рамбама. И с тех пор как ты прочтешь, вся мудрость будет твоя. Свою книжку он скромно озаглавил Мишней Тора. Вторая Тора. Вот. А вторую Яд ха-Хазака, крепкая рука, где во второй он расписал всю галаху без ссылок на Талмуд и сказал, что тот, кто прочтет это маленькую, ну, по сравнению с семьюдесятью томами Талмуда, это два небольших тома. Кто прочтет, тот будет знать, как себя вести. Кто прочтет наставление для философов, он назвал его Путеводитель колеблющихся или Путеводитель заблудших. Тот поймет, как нужно противостоять христианской, мусульманской и греческой философии, оставаясь в рамках иврит. Он писал для просвещенных на арабском, заметьте, языке, потому что арабский язык был языком просвещения у евреев, а для людей, которые желают знать, чего написано во всех комментариях, он написал Мишней Тора, Вторую Тору и сказал, что больше ничего читать не нужно. Я все уже осветил. Это вызвало, конечно, дикую полемику. Так вот, Рамбам, хотя при жизни он был окружен невероятным почетом, и к нему относились как к выдающемуся ученому. Тем не менее, многие говорили, что при такой постановке вопроса и при такой сатанинской гордыне вообще не надо его книги больше публиковать. Вот просто не нужно. Что самое ужасное, что может его постичь, он думает, что его все будут помнить, так вот давайте его забудем. Ну, так тоже не получится. Вот такая оценка современников. Для нас, когда вся эта уже полемика, он жил восемьсот лет назад, все уже давно остыло. Для нас Рамбам, конечно, значительно крупнее и значительнее всех его оппонентов. И мы ни о ком из них не знали. Не упомяни он в своих трудах по поводу того, что мне возражает такой-то. А кто такой вообще такой-то? А тогда он считался великим полемистом, поднявшим оружие против самого Рамбама. Ну и что оно такое? То есть время все расставляет на места, но современники решают, так сказать, кому остаться, на каких ролях, как они это видят. Потом время все расставляет на места. Есть люди, которые читают эту книгу? Да, и много их, и они им нравятся. Я среди них, среди поклонников. Я не так восторженно отношусь, как этот Герценберг, но я думаю, что это выдающаяся женщина и великий ученый, без всяких скидок. Слово ученый надо употреблять, видимо, в мужском роде. Там же говорят великая ученая я. Ее нормально воспринимают в ортодоксальных кругах? Не все там самые, так сказать, сурово пейсатые, они морщатся, что женщина учит их Торе, но с другой стороны, все равно покупают и читают, потому что, а как не купишь и не прочтешь, ты даже не будешь в курсе. Ее эрудиция настолько великолепна и умение сопоставлять источники настолько гениально, что ну как не читать? Может быть, они не воспринимают ее как авторитет, как этот Герценберг или как я, но они безусловно ее читают. Есть другие ученые, которые сейчас рассматривают вот то же дело комментариев, но с другого угла. Например, с позиции библейской критики. Ведь можно комментировать апологетически восхваляя, а можно критически, ниспровергая, а можно, пытаясь синтезировать это, тоже разные позиции. Каждый выбирает то, что ему ближе. А что же из этого остается? Вот упомянутый Спиноза, который мы говорили, нет сегодня Аллы, которая задавала вопрос, он казался современникам великим человеком. Ему казалось, что он ниспроверг авторитет раввинов окончательно и до конца. Он писал замечательную фразу: "С востока принесенный хлам обрядов нам позволяет братьями считать людей, которых мы никогда не знали и так далее". С востока принесенный хлам. Это он называл так иудаизм. Кто теперь знает Спинозу и кто его читал вообще когда-нибудь? А тот самый хлам обрядов, который он критиковал, существует до сих пор в том же виде во всех синагогах. Так что все относительно. И люди очень иногда заблуждаются на свой счет. Так же, как и люди заблуждаются насчет своих ближних. Но в принципе определяют современники. Есть люди, о которых сразу можно сказать: вот этот человек выдающийся, а есть те, чья слава, э, восходит через какое-то время после его смерти, но тогда их мнение приумножают комментарии и, так сказать, относятся к ним с почтением. Вопрос у вас. Я когда читала, наверное, просто все забыла. Даже было пьеса, пьеса есть на эту тему. Какой-то здесь диспут между Рамбамом, по-моему, и, и представителями мусульманской религии в те времена. Не было. Правильно поставить вопрос. То есть был и такой факт? Да. Значит, в четырнадцатом веке в Испании, тем более в пятнадцатом уже не было мусульман, а евреев уже тоже выгнали. С христианами были диспуты, но не Рамбама, а Рамбана. Как? Есть такое. У Гейне, да. И королей королевич. Caput sinner und rabbiner, а потом отказался, что от обоих воняет чесноком. У Гейне это все, так сказать, это ироническая штука, потому что в тот период он не любил этих самых евреев и не хотел к ним принадлежать. Да, да, в славном городе Толедо тогда. Был Рамбам, Рабби Моше бен Маймон. Написать или не надо? Моше бен Маймон. Я не очень понимаю. Не, вы понимаете о чем я, просто вы чуть-чуть перепутали. Гоголя от Гегеля вы отличаете вполне? Да. От Гебеля, от Гебеля. Рамбам, он же Маймонид. Да. Это он еврей был? Не, Маймонид называли его на-- в латинских краях. Маймонид как сын Маймона. Моше бен, сын, Маймон. Маймон звали его отца. У него на- Маймонович. Маймонович или Маймонид, то же самое. Петрович, да, вот где-то так. У него на надгробной плите в Тверии, в Израиле, выбита дивная эпитафия, которая тоже говорит о его великолепной скромности: от Моше до Моше не было равного Моше. Замечательно. Это Моше бен Маймон. А был Рамбан. Давайте напишем асетой, что он не заслужил и так далее. Напишем здесь: Рамбан. Рамбана, не огорчайтесь, тоже звали Моше. Ну, что я могу сделать? Но зато он был бен Нахман. Или латиняне называли его Нахманит. Нахманович, так сказать. Да, разница между М и Н четко отвечает, да? Рамбан и Рамбам. Рамбам жил раньше, хотя они оба жили в Испании, но они не были знакомы никогда. Рамбам был, жил в Кордове, потом уехал в Северную Африку, в Каир, в Египет. Он был у папы. Был, но главная его работа была врач. Он был доктор и очень хороший. Он был- Я неправильно? Маймонид. Я о нем и говорю. А, я- Он родился в Кордове, жил там до известного времени. Потом, когда начались христианские завоевания, Реконкиста, он уехал, жил в Тунисе, потом приехал в Каир и был врачом или лекарем султана египетского, в том числе великого султана, победителя крестоносцев Салах-ад-Дина. И они очень дружили. После его смерти Рамбан, Рамбам очень переживал. Никакого спора с мусульманами быть не могло, потому что он считал арабский лучшим языком на свете. Лучшие свои сочинения написал по-арабски. Он написал по-арабски больше, чем на иврите. Он считал, что по-арабски могут говорить ангелы, ибо это самый лучший, тонкий на свете язык. Он считал его превосходящим иврит. Более того, поскольку великого султана не мог лечить неверный, то он принял ислам. Но его за это тоже не очень осуждали, поскольку ислам это не христианство, и мусульмане тогда ни в каких преступлениях против иудаизма замешаны не были. Да, Рабби Моше бен Маймон принял ислам на определенный момент. Вернулся. Вернулся, вернулся. Но я к тому, что они, как они, это же была чистая формальность. Ему не запрещали ничего, так сказать, нееврейского делать. Он мог соблюдать субботу, только должен был еще и пятницу. Все, что он должен был делать, это говорить: Аллах акбар. Аллах акбар. А так ведь у мусульман кашрут такой же. Они не принуждали его ничего такого делать, что расходилось бы с его совестью. Не заставляли отречься от иудаизма. Но надо говорить: Аллах акбар и стоять на молитве за здоровье султана. Это было, был культ, был ритуал. Он это делал. Под конец жизни он уехал в Израиль, ну, уже просто, ну, в Палестину. Последние дни жизни. И там он умер в Тверии, в святом городе, там его и похоронили. Рамбан тоже жил в Испании, но не в Кордове на юге, а в Барселоне на севере. И судьба его была совсем иной. Он тоже занимался врачеванием, но не так успешно, как Маймонид. Он был и аптекарь, и гравальщик алмазов, и составитель всяких снадобий. Он жил в иную эпоху. Гонения на евреев приобрели значительно более злобный характер именно со стороны христиан. Он жил позже. Он жил позже лет на семьдесят, но ситуация уже была абсолютно иной. Семьдесят лет большой срок, как вы знаете, да? Сравните, скажем, тридцать седьмой год и две тысячи седьмой. Совершенно разные, да? Он, Рамбан, занимал пост советника при- Арагонском короле. Арагон - это часть Испании, которая примыкает к Барселоне, да? Арагонская охота. Да, да, да. Арагонская охота. Его вызвал на диспут крещеные евреи. Все диспуты в общем подавляющем большинстве между евреями и не евреями, между христианами, инициировались евреями, которые в христианство перешли. Чтоб вам не казалось, чтоб не было иллюзий. А, этот, был такой некий еврей, он крестился, принял имя Пабло Кристиани. Ну, Пабло как апостол Павел, Кристиани тоже понятно. И решил доказать Маймониду ложность его утверждения, там, лживость Талмуда. Был диспут. Сравнивать весовые категории было смешно, но все равно, что, не знаю, чемпионка Москвы по бадминтону вышла бы против Майкла Тайсона боксировать. Вот такая, такое было соотношение интеллекта у Майеридиса. Легко победил Нахмани. И король это признал. Да, наградил его из королевской казны, но, несмотря на это, приказал покинуть Барселону. Не мог допустить, чтобы Святая Церковь потерпела такое поругание. Он уехал, скитался и умер тоже в Израиле, но в большей бедности. Он был каббалист, в отличие от Рамбама, Ма, Маймонида, который был рационалист до мозга костей. Он не верил в чудеса. Вскрывал трупы, доискивался до природы вещей, обожал Аристотеля и называл Аристотеля великим учителем человечества. Считал, что и греки правы, а арабы тем более правы. Занимался астрономией, хотел понять ход светил. К вещам типа воскресения из мертвых, чудо, чудесные явления, пророчества относился с крайним скептицизмом. Людей, которые говорили, что они видели ангелов, он просто выгонял. То есть он был такой парень. В этом смысле мы бы с ним договорились значительно легче, чем с Нахмани. Нахманил был каббалист и мистик. Он верил в чудеса легко. Он сам входил в состояние медитации, при которой видел ангельские чины, там до девяти чинов ангельских. Я думаю, что легко с ними общался и беседовал. Он верил во всякого рода чудесные превращения и был большой знаток алхимии, над чем Рамбан, конечно, бы стал смеяться жутким своим докторским смехом. То есть это были люди полярно противоположных мировоззрений. Ничего общего между ними быть не могло. Относился Рамбан к арабам довольно сдержанно. Арабский язык он знал, но только в той мере, в которой нужно было для общения. Его главными собеседниками и оппонентами были христиане. Он их не любил, в отличие от Рамбама, который обожал арабов и купался в арабской культуре. Ни одного дурного слова об арабах и о мусульманах не сказал. Рамбан все время против христианства выступал. Христианство, Рамбан против христианства. Нахманил. Он с ними спорил. Он говорил о том, что они ошибаются. Он говорил о том, что правы мы, христиане. И судьба этих людей была совершенно разной. Как он относился к Маймониду? Плохо. Он считал, что это гордыня, что это рационализм, что это проклятая греческая зараза. Помните, как Рамбам называл, Маймонид называл Аристотеля? Великий учитель человечества. А как называл его Рамбан? Проклятый грек. Чувствуется разница? Поэтому подход их был ко всем явлениям абсолютно различный. Рамбам не писал комментариев собственным-- он написал свой комментарий, который отменяет все предыдущие. Поэтому в микроот гдолед Рамбама вы, кроме нескольких строчек, не найдете. Он писал все свое. Рамбан писал и писал активно. На великолепном иврите писали оба. Вот это вот, пожалуй, единственное, что их роднит. Но у Рамбана комментарий, ну, вот если бы мы позанимались с вами, это надо было глубоко въезжать. Но если бы мы потратили бы с вами, допустим, четыре занятия подряд на разбор некой главы, то вы бы поняли, насколько Рамбан превосходил, Рамбан превосходил остальных комментаторов. Во-первых, остальные комментаторы писали по три строки там, где он писал две страницы. Находилось о чем, это не пустая болтовня, это была терминология. Он видел в тексте то, что не видели остальные. Он гениально умел это дело синтезировать. Он наизусть помнил все Писание и все это дело сопоставлял и цитировал. В этом отношении он самых выдающихся комментаторов, и нет в микроот гдолед, сборниках комментариев, где Рамбана бы не было. Вот таким путем. Вот это по поводу вашего вопроса диспутов и всего остального. Диспута между мусульманами и евреями не могло быть. Ну, в принципе, почти во всем сходились. Просто я сказала, что не помню. Между христианами и евреями бывали и, как правило, инициировались евреями, выкрестившимися в христианство. Такое бывало. Еще вопросы, друзья мои. Как правильно сказать: Тора или Тора? Следует с точки зрения современного иврита говорить Тора, потому что сефардское произношение принято в Израиле за норму. Сефарды делают ударение на последнем слоге в девяноста пяти процентах еврейских слов. То есть это Тора. Надо говорить Пурим. А мы говорим Пурим. Надо говорить мицва, а мы говорим мицва, потому что мы привыкли к ашкеназскому произношению. Ашкеназское, европейское, делает ударение на первый слог. Потому мы говорим Тора, Песах, мицва, Пурим. Можно говорить и так, и так. Если придерживаться строгой литературной нормы, нужно делать ударение на последний слог. Если относиться к этому снисходительно, можно делать и на первый. Теперь вопрос, почему три названия: Тора, Микра и Тана? Вот, например, Тора же- Тора - это в том случае, когда говорится о Торе как о божественном законе. Когда говорится "сказано в Торе", то этим самым человек хочет дать понять, что то, что он дальше будет говорить, дано законом с небес. И странно было бы это опровергать. Например, заповедь соблюдения субботы написана в Торе. Как вы, презренные негодяи, можете ее нарушать? Как бы такое вступление, да? Когда человек говорит Микра, Писание, это, как правило, в спорах мудрецов между собой. В Писании сказано, а вот в Талмуде сказано по-иному. Что сказано в Микре, Микра в Писании: то-то и то-то. А как это трактуется в Талмуде — по иному. А как это трактует Раши — вообще странно. А следующий как? Тогда Микра как бы спускается, потому что законы с небес нельзя так взять. Тогда Микра получается как текст, да, как scripture, как Писание. Танах. А Танах — это Тора, Невиим, Кетувим. Это собрание всего этого. Это то же самое, что Микра. Танах — это Тора, Невиим, Кетувим: Тора, Пророки и Писания. То есть Библия. Это синоним Микра. Ну, это все синонимы, да? Все синонимы, да. Просто у них разные, как у всяких синонимов, у них есть разные смысловые оттенки. Да? Вот о Танах. Какой смысловой оттенок? Микра или- Сборник еврейских книг. Танах говорят тогда, когда хотят подчеркнуть противоположность христианству. Например: вы пишете, — говорил Рамбан, — о том, что в книге, которую вы называете Ветхий Завет, говорится то-то. В Танахе, на самом деле, — говорит, вот излагая им правду, — говорится вот что. В общем, зачем он употребляет Танах? Чтобы показать им: вы ошибаетесь даже в употреблении этого слова. Никакой не Ветхий завет. Этот завет так же для нас юн и молод. Это вы ошибаетесь, говоря про какой-то ваш фальшивый новый. Вот послушайте, что сказано в Танахе. Специально употребляет еврейский термин для полемического запала. А какой еврейский, э, еврейский перевод? Тора. Тора, Микра и Танах. Перевод на русский. Все это еврейские слова. Микра — это чтение или, если угодно, писание. Scripture будет по-английски, по-русски — Писание. Тора — это закон или слово Тора не переводится, а просто говорят Тора. Слово же Танах либо пишут Танах, либо самый полный перевод слова Танах — это Библия. Танах — это Библия, Книга книг. Окей? Слушаем другой киноман. К какому направлению в религии она относится? К ортодоксальному. Она ортодоксальная дама, и она соблюдает все, так сказать, мицвот, все обряды, находится в Гово. Естественно, она молится и вообще на высшей степени религиозная. С другой стороны, ортодоксальная женщина не может заниматься комментариями, и в этом уже нарушение. То есть дело ее жизни, ее призвание, ее жизненный подвиг вступает в противоречие с ее же образом жизни бытовым. То есть бытие вступает в противоречие с бытом. Здесь есть раздвоенность некоторая, и в ней это чувствуется. Любавичские? Любавичские не ортодоксальные. Не, не, какое любавичское? Бог с вами. Забудьте Любавич. Вам надо вообще расставить на свои места здесь, кто такие- Хорошо. На следующее, следующее же воскресенье мы этим займемся. Любавичские хасиды - это малая, малая ветка в иудаизме, как в дереве. Просто это очень шумная и скрипучая ветка, которая любит выдавать себя за всех остальных, выдавая часть за целое. Но мы же не будем этому верить. То, что называется ортодоксия, значительно шире этих несчастных хасидов и тем более маленького этого Хабада-Любавич. Они тут есть разные. Конечно, все на свете разные имеют направления. Вы- [неразборчиво] А через секундочку, конечно. Имейте в виду: всякая религия похожа на дерево. Есть корни, они общие, потом ствол, и он не разделен. И потом с неизбежностью начинается деление. Это знак того, что дерево живо, потому что не делится только бревно. Вот бревно - это генеральная линия партии. Оно уже умерло, поэтому оно одинаковое. Все живое с неизбежностью ветвится. И лучшее доказательство, что иудаизм таки жив, что евреи спорят между собой. Если бы они не спорили, все, все бы умерло. Значит, это знак, что все, нам уже не о чем разговаривать. Мы будем с вами всерьез разговаривать о том, кто был прав в знаменитом споре на Палатине: Цицерон или Цельс? Да Бог с вами! Ну кто там был прав? То есть это не имеет живого значения до тех пор, пока кипят страсти, показывающие: иудаизм жив, как живо дерево. А все живое не может не делиться на ветки, веточки, на, я не знаю, ответвления, на загогулины, на какие-то лишаи, на колючки и на красивые цветы. Но, конечно, всякой колючке кажется, что она красивый цветок. Но мы смотрим по-другому. Но все это часть одного большого шумного дерева. Через секунду ваш вопрос. Да. Что-то есть, как вот говорят, один не выполнил работу, так вся бригада- Коллективная, коллективная ответственность, она же круговая порука, она бывает-- такое бывает на кораблях, когда один марак не потянул канат и корабль утонул. Таким-то путем.
