Пророк как фигура. Человек, о котором как бы все нек-неч-нечто слышали, но противоречивые сведения о том, кто же он такой. Э, вот если вы бывали в церкви, да? Из любопытства. Там, э, если иконостас полный, в пять чинов. Видали такие? Наверху, с-значит, там, э, верхние чины проотеческий и пророческий. Вот там изображают пророков, и они все седые старцы. И Исаия там, и Иеремия, наши герои, Езекииль и Амос. И там есть двенадцать малых пророков, и все они, значит, такие почтенные старцы. А имена написаны? Да. Ну, таким славянским вязом, ну легко разобрать, если там уже не очень, не-не громадная высота церкви. Э, они там как-то различаются друг от друга. Исаию изображают похожим на Павла, таким лысоватым и умным. Иеремию таким, значит, страстным трибуном. Вот Езекииль - странст-- странник по пустыне. Но это все, э, изображение, естественно, выдуманное. От них никаких канонических картин не дошло, конечно. Не портретные. Нет, не портретные совершенно, потому что видео было плохое в те времена, а с цифровой техникой у иудеев были перебои, да. Значит, э, у нас впечатление, что пророк - это старик, некий старец с завитой бородой, который вот обличает грехи народа, и судьба его печальна. Но пророки же начинали служение молодыми. И в общем, тексты, которыми написано, написаны людьми молодыми и страстными. Старик такого бы не написал. Вы почитайте, во-первых, объем, так это же не все вошло. И вот представьте, в каких-- в каком состоянии все это создавалось. Это же не письменная литература, то что он не сидел, ну, скажем, где-нибудь там под дубом или где в тени виноградника, и там на пергаменте, раздумчиво макая перо в чернильницу, писал, там виноградину съест, выпьет воды, подумает. А он все это говорил, говорил это на площади, и все это у него лилось, вот как они любили говорить, как вода. Э, это такой поток речевой. Это можно было сказать, конечно, только в состоянии крайнего возбуждения и такого пророческого экстаза. Э, и старик бы и не вышел бы на площадь, и мыслей бы у него таких не было, и темперамента бы у него не хватило, и слушать бы его не стали. То есть это все речи молодых людей, молодых, полных сил, исполненных убеждения в том, что они призваны служить Богу и на них, как они говорили, почиет Дух Божий. Пророческий феномен - явление специфически еврейское. У других народов пророков не было. Они потом появились уже, конечно, в послебиблейский период во множестве в христианской Европе, но это уже как бы повторение. Э, народ знал поэтов. Вот греки любили людей, одержимых поэтическим вдохновением. Народ знал прорицателей, народ знал жрецов разного вида, шаманов, которые там, наевшись мухомора, били в бубен и там камлали. Но вот пророк такое вот специфически ближневосточное явление. Э, все пророки без исключения были евреями, и часть их наследия отобразилась в Библии. Пророк - это не то, что мы себе представляем. Это не предсказатель, это не тот человек, который знает, что там будет завтра, какая будет погода, биржевой курс, пробка на Ленинградке. Это нет. Э, у него совершенно другие задачи. То есть пророк - это человек, которого призвал Бог. Я думаю, что самый, э, ближайший родственник пророка не предсказатель и не прорицатель, а шаман. И шаманский транс и пророческий экстаз на самом деле это одно и то же по типу проявлений, по тому, как человек себя ведет, кем он себя чувствует, э, какими словами он обращается к публике. Это, в общем, совершенно схожие состояния. Это доказал Мирча Элиаде в своих трудах. Потом много было воплей со стороны религиозной общественности иудейской и христианской, когда пророков сравнивают с шаманами, а на самом деле-то так оно и есть. И были пророки, которые возбуждали себя дополнительно пляской, пением, битьем в бубен. Но потом это отмерло, и пророк стал говорить просто как бы вот находясь под непосредственным влиянием какого-то такого, ну, скажем, энергетического потока или ощущения близости, э, с небесными сферами. То есть вот он входил в состояние резонанса, каббалистически говоря, со своими, со своей сфиро-- сфирот, да? То есть вот с неким проводником божественного влияния, начинал колебаться с ним в резонанс, и с ним происходили такие необыкновенные превращения. Э, как физически проявлялось? Он громко говорил, иной раз бессвязно, бессвязные речи пророков не зафиксированы, а иной раз говорил исключительно красноречиво. И образцы пророческого красноречия в Библии. Говорил он долго, и эта сама долгота, длительность его речей - лишний аргумент в пользу шаманского происхождения пророческого транса. Шаман, когда он уже входит в состояние, начинает камлать, то, конечно, он до получаса никак. Это на несколько часов длительный процесс, пока он полностью не изнеможет и не ослабеет. Вот так и пророк. То есть он, я думаю, говорил до полного изнеможения, вот пока его соглашались слушать, либо он не падал там без сил на руки своих учеников или там каких-то людей из толпы. Э, причем- Это же он все выкрикивал, я думаю, а, и перекрикивал толпу, привлекал к себе внимание. Время от времени, когда какая-то часть людей уходила, внимание расслабевало неизбежно. Кто-то там, кошка пробежала, девка прошла, селедку привезли, и толпа, толпа отвлекалась. В этот момент он с особо сильной какой-то фигурой риторической начинал новый пассаж. И голос, я думаю, возвышал, и слова более сильные употреблял, более резкие выражения, говорил о вещах, которые всем близки, и тем самым внимание удерживал. Вообще, это чисто шаманская штука. Ну, конечно, он, я думаю, не прыгал как реально, как шаман, и у него не было таких элементов воздействия, как костюм шаманский, да, кафтан, бубен, корона с рогами. То есть он был в обычной одежде, и этих элементов он был лишен. Кроме того, я думаю, он выступал днем, а это всегда хуже. Ночью, конечно, при свете факелов, мятущийся свет, это все гораздо романтичнее. А, и ну, кроме того, жара. Народ не выносил. Ну, на базарной площади всегда есть какие-то зеваки, кто-то отвлекался, там, да, вот составлял прилавок, кто-то шел мимо. Центр жизни на Востоке до сих пор базар, ну, тогда тем более. То есть, вот, видимо, на рыночной площади он и говорил, а может быть, иные говорят, пророки говорили перед воротами храма, где вот обязательно собиралась толпа и новые, новые люди, слыша, что такое происходит, шли, шли, шли туда, и так что там образовывалась такая уже вот очень значительная аудитория. Но в любом случае, это он на жаре под палящим солнцем, не присев на каком-то возвышении, да? И он же не мог не ходить, еще вот у него степень свободы была очень небольшая. И вот он все это дело должен был говорить, и единственным инструментом воздействия на толпу было слово. Поэтому красноречие здесь совершенно необыкновенное, но оно далеко от наших образцов красноречия. Поскольку мы выросли, конечно, европейская цивилизация, Россия часть ее однозначно, мы выросли на греко-латинских образцах. У нас и логика греческая, и математика греческая, законы латинские, и риторика у нас латинская. Цицерона, Демосфена, Юстиниана. И нам, правила красноречия у нас таковы, какими пользовались античные ораторы. А библейские пророки, они совершенно не были знакомы с этими почтенными людьми. Никогда их, конечно, не читали и не слышали. Это было гораздо раньше, но во времена Демосфена, наверно, ну уж, конечно, раньше любого Цицерона, Исаия, особенно Исаия, Иеремия, который был на поколение позже. То есть они говорили как, по правилам, которые они для себя составляли. Но понять эти правила тоже достаточно тяжело. И правила пророческого красноречия, риторики пророческой, они вот до сих пор не очень-то понятны. Есть такой исследователь замечательный Даниэль Боярин в Калифорнии, вот он написал толстенный труд "Библейская риторика". Все так ждали, так это было анонсировано. Набросились читать, но ничего там не-- пересказывает куски прежних сочинений, цитирует эти же самые тексты, а собственно, выводов никаких и нет. Так а где правила-то? Как они отбирали слова, да? По каким правилам они выстраивали свои периоды? Чему они стремились? Не удается с точки зрения греческой логики, не удается проследить ход мысли, да, драматургию внутреннюю. То есть он много раз возвращается к одному и тому же. Он повторяется бесконечно. Да, вот кто читал, я думаю, Галя, как человек исключительного прилежания, тот там встал и поклонился до земли. Да. Так вот, все, кто читали, не могли не обратить внимания. Тяжеловато читать. То есть такое впечатление, что он застреет. Да, вот об этом уже была речь, об этом он говорил уже. Да и все, хорош, да? И огромное обилие, чрезмерное множество риторических фигур, там каких-то украшающих или устрашающих, но он все равно их и множит, и множит. То есть это понятие соразмерности, да, о мере, о гармонии. Нету этого. То есть, вот античная мера гармонии, да, отношение частей друг к другу и к целому. Знаменитое определение Пифагора, которое Платон повторил, оно тут совершенно не работает. То есть это совершенно дисгармоничное сочинение, но впечатление это производило, да и сейчас производит. Если пророков хорошо прочесть, то я вам доложу, великий режиссер Васильев, который уехал во Францию, ну, тут уж как бы с режиссерами полный порядок, как и с бизнесменами. Поэтому есть Варкин в Лондоне и Васильев в Париже. Он поставил, когда он еще был тут, не видели ли вы спектакль совершенно уникальный, ну как все, что он ставил на русской сцене. Вы, наверное, видели "Взрослая дочь молодого человека". Да. Да. И видели его гениальный спектакль с мхатовскими стариками "Соло для часов с боем". Ну, абсолютно, да? Вот у него было несколько таких великолепных, и он поставил потом что-то, ушел в такую совершенно духовную область, поставил "Плач Иеремии". Не попасть было, но мы там со страшным боем, вырезав охра-- скрутив охрану, прорвались. Как это выглядело? Они читают текст, ничего не делают, стоят кругом, потом расходятся в цепь, потом делают такую, как бы свинью, да, букву, ну, цифру пять, да, клин, да, там вогнутый, вот, собственно, и все. И поют, и говорят. Но как это было сделано, это потрясающе вообще.В интернете есть. А? В интернете есть. Есть? Ну так вы посмотрите, если-- ну, я не знаю, наверное, это, э-э-э, не столько смотреть, сколько слушать. Хотя, конечно, совершенно завораживает. И это ж как-то вот актера он убедил. То есть это штука, которая воздействует, может быть, не всегда постижимым для нас образом. Вот весь библейский текст. Э-э-э, проповедники средневековые, вот останавливался монах какой-нибудь и начинал куски читать из Библии. И народ же остановился и слушал. Простые пастухи какие-нибудь там, пивовары, да, кузнецы, гончары. Ну что там у них, какую Библию? Сам ритм, наверное. А вот завораживает это все. А то они стоят и слушают. Не, ну источников было меньше, да, в смысле конкуренции, но все равно какие-то звуки-то раздавались. То есть что-то есть в этом тексте, которое, наверное, воздействует не только словами, но и тем, что между слов, вот и ритмом, да, и длиинными фразами. Мы, мы же привыкли к тому, что фраза должна быть короткая, да? Только на коротких. Все короткое, все эффективное. Юбка короткая, короткие волны, да, короткие фразы. Оно сразу бьет в цель. А тут длиинное, обволакивающее. Совершенно иной принцип воздействия. Действительно, другая риторика. Поэтому вот перед тем, как о пророках говорить, надо какие-то общие слова. Это тексты, к которым мы не привыкли. После пророков так, собственно, никто больше не говорил, за исключением тех людей, которые им подражали. Были стилизованные пророческие проповеди. Вот отцы церкви латинские, они были гораздо более образованные, они писали так. Но, кстати говоря, византийские, греческие тоже. Симеон Новый Богослов, Василий Великий, вот они стилизовали свои вот эти послания под, э-э-э, пророков. Ну и тоже народ слушать любил. Тут нужен вкус к, э-э-э, слушанию устного слова. Ну, греки пять часов, шесть часов сидели, не отрывая задниц от, э-э-э, скамеек, и смотрели свои комедии или трагедии, да? Это тоже шесть часов будет, да, без перерыва. А православное богослужение три часа на ногах не присев. Тоже тяжко, да. Но народ и в обморок плюхнулся, потом это все сократили. Да, но вот это вот наследники древнего такого благочестия. Но богослужение - это театр чистый. Там же свечи, там пение, там движение, это проще. Там тоже тяжело, но там все-таки, там театральное воздействие в чистом виде. А здесь одно только слово, да? И с чем это можно сравнить? Всегда почему-то во время революции обостряется у людей тяга к слушанию ораторов. Вот это замечено. Английская революция, эпоха крови, французская, русская, да? В смысле большевистские эти дела. Кастро, да? Девяносто первый год. То есть вот люди готовы стоять и слушать. И довольно долго. Троцкий выступал в цирке в Петроградском, четыре часа подряд звездел. И потом просили матросов, которые ни один даже не вышел, ни по садику пройтись, ни водки выпить, ни семечек полоть. Все сидят, отставим шинеловки и слушают. А о чем говорил-то? Черт его знает, но красиво. Вот это, мне кажется, чисто пророческое речение. Вот спроси, да, человека, который слушает пророка, о чем шла речь? Ну, против греха. А что конкретно? Ну и Чавес, наследники этих же делов, это чисто такое религиозное воздействие, да, на толпу. Чем менее грамотна толпа, тем она с большим удовольствием будет слушать. Тут нужен определенный уровень некритичности мышления. Если мышление на докритическом уровне, на докритичном уровне. Ну эффект толпы, то что- И это тоже индукция, конечно, тоже, разумеется, добавляет свое, но толпа там, я не знаю, скажем, в университетской аудитории не будет слушать этих вещей, да? Не будет. Вот. А вот толпа, соответствующим образом настроенная, она пожалует. Вот такие-то дела. Ну и как пророк понимал свое служение? Он понимал так, что его избрал Господь. Как шаман понимал, что его избрали духи. И он теперь стал необычным человеком. Ну, шаман полагал, у него лишняя кость. А пророк считал, что он другой человек теперь, и он, э-э-э, несет иную ответственность. И отвечает он теперь только перед Богом. То есть пророки, они как бы выпадали из юрисдикции. Пророк ничего не боялся, мог сказать царю ужасные какие-то слова, обидные, правдивые. И цари боялись. Это ж с ума сойти. То есть если человек и знали, что он пророк, то и цари, там такие грозные, как Давид, или вот цари, которые действовали вот во времена Исайи и Иеремии, не решались тронуть. То есть вот он приходил, да? Там стоит озверелая толпа, стража, все эти блюдолизы. И он говорит царю там: "Погряз ты в беззакониях, конец твой будет ужасен". Все ожидают, а ничего похожего. Вот, я думаю, было нечто в самом облике пророка и в словах его, а самое главное, в тоне, которым он говорил. Это был тон, не допускающий возражений. Его устами говорил Бог. Он в этот момент однозначно себя так чувствовал. То есть он просто не мог дать слабины, и колебаний у него никаких не было. То есть он не говорил, он вещал. Это был громоподобный голос, да, таким басом он все это сокрушал. И это не был обязательно седой старец. Нет, может быть, в общем-то, молодой человек относительно, ну, не молокосос, но вот молодой сокол. Нет, ну вот Иеремия, что типа в пятнадцать лет он в себе почувствовал этот, э-э-э, дар и даже отказывался, что там Бог ему сказал: "Будешь пророком". Ты нет, мне пятнадцать лет, я не могу. Ну, это про всех пророков так принято говорить. И каждому пророку полагается говорить: "Нет, я недостоин". Его не слушали, поскольку он молод был.Но он заставил себя слушать потом Иеремию и стал как бы духовным отцом нации в годину испытаний, да? Поэтому, то есть если уже человек чувствовал пророческий дар, то он не отступался, конечно. Ну ничего хорошего это человеку не давало, а. Не нашелся иудейский царь, который, по сути, казнил Исаию, да? Ну, после его, так сказать- Ну да. Нет, но, эээ, бывали цари- Вообще чистый язычник. Ну как язычник? Не было чистых язычников, это были отступники. Отступники. Отступники, да. От, скажем так, чистоты веры, люди более равнодушные и ищущие не религиозных, а политических моментов, да? А пророк требовал, значит, неуклонно соблюдения генеральной линии. Это правда, да, что Исаию прямо учили? Да. Ну, так говорят. Ну, то есть достоверных нет, но говорят, что да, перепилили пополам- Деревянный пилон. Деревянный пилон, да. Ужас! Вот такая вот штука. Иеремию побили камнями свои же в Египте. То есть судьба была пророка нелегка. Четырнадцатого мая. Ну, это христианские дела, да, читают всякие паремии. Иудеи не знают точно. То есть они менее, чем православные знают о пророках. Да, поэтому они не рискуют утверждать, что вот именно такого-то числа. А пророческий дар не давал человеку привилегий в жизни. Это очень важно понимать. Он ничего кроме неприятностей не сулил. Человек противопоставлял себя толпе, сразу противопоставлял, да? Он говорил людям неприятные вещи. Никто не любит слушать обличение. Но вот еще мы говорили с вами об этом много раз в смешной форме, да? Всяких там Жванецких, Уэди Аллена, еще как-то. Но когда он говорит, называет вещи своими именами, это никому не нравится. И, ну, возникает вопрос, естественно, и Паниковского: а ты кто такой? И желание дать в рыло и проверить биографию, прописку. И вообще, кто он вообще, кто его уполномочил, да? Кто ты такой? Что ты не лжепророк? Пророк очень рисковал, и человека подвигнуть на эти все слова могло только внутреннее убеждение, что у него нет другого выхода. Это его путь, это его призвание и служение. Вот такие вот дела. Про Исаию мы знаем, что он из хорошего рода. Одни говорят, что он сын пророка Амоса. Другие говорят, что он не родственник Амосу, а младший современник, но из хорошей семьи. По-видимому, он из семьи жрецов. Хотя Амос, Амос тоже был, конечно, из таких же, но Амос стилизовался под пастуха. Это был первый пророк, который придумал как бы скрыть свое аристократическое происхождение и выдать себя за представителя народа. С этого момента начинается целая полоса, целая гигантская линия в пророческом, в революционном и в религиозном движении. Говорить не от имени того, кто ты есть, а от имени народа. Да, вот этот vox populi, глас народа. Я один из вас, да, так сказать, народ уполномочил меня. И потом все революции, которые опирались на Библию, а все революции опирались на Библию, они все пользовались той же самой риторикой. От имени народа. Я говорил от имени народа, его уполномочен правотой. Хотя кто их уполномочил, какой народ и что такое вообще народ? Это же абстракция. Народ — это совокупность конкретных людей. Но это их не беспокоило. Что придумал Амос? Будучи родом из священников, из левитов, получив образование, ушел из Иерусалима, ну, местность, которая тогда была пустыней, сейчас это, кто бывал в Израиле, местность называется Текоа, в православном переводе синодальном Фекоа. Это деревенька, она и сейчас живет, ей вот сколько уж там, четыре тысячи лет. Такая местность, овечки пасутся, оливы растут, там, виноградник, хлеб. Ну, такой классический библейский пейзаж. И он там, вот пришел оттуда, из Текоа, в Иерусалим и сказал, говорит, что он пастух. Он пастух из Текоа. С посохом, с сумой пастушеской, вот в этом грубом таком грубошерстом одеянии, в сандалиях простых. Такой ненадушенный, не городской житель, а вот такой вот селянин. И вот в таком-то виде стал он обличать беззаконие. Любопытнейшие вещи говорил Амос, интереснейшие, и Исаия его же линию продолжил. Это самое, ну, своеобразное, что ли, из пророков. Они первые сказали о том, что важен не культ, а важна мораль. То есть важно, как ты себя ведешь, а не как ты соблюдаешь. То есть практически это бунт против всех последующих церковных основ, потому что любая религия говорит, что ты должен соблюдать. Поговорите с нынешними религиозными иудеями, православными, католиками. Понятия никто не имеет. Никто не открывал никогда никаких заветов с роду, но они знают, какой идет пост, какая свеча, кто батюшка, что можно, что нельзя, да, с какого конца луковиц уйти. Вот это, по их мнению, и есть вся религия. Начиналось в незапамятные времена, когда культ был более сложный. И вот Амос был первый, кто против этого возвысил голос, который сказал: не важно абсолютно, важно, как вы ведете себя. И Исаия эту линию продолжил громоподобным образом, сказал об этом уже абсолютно однозначно. У него есть совершенно дивная фраза, сейчас почитаю, одна из них, ну, просто перл и шедевр: "Праздники ваши ненавижу". Это слова, которые могут быть адресованы любым церковнослужителям и вообще всем тем людям, которые требуют соблюдения обряда и ритуала без внутреннего содержания. Исаия, сын Амосов, да? Но это не факт, что тот самый Амос. Да? Вы открыли Исайю? Здорово! А теперь смотрите, одиннадцатый стишок. "К чему мне множество жертв ваших, говорит Господь? Я пресыщен всесожжением- Одиннадцатая глава. Нет, первая глава, одиннадцатый стих. Так. Есть? Да, да, да. "Я пресыщен всесожжением овнов и туком", - тук - это жир, - "откормленного скота, и крови тельцов, и агнцев, и козлов. Не носите больше даров тщетных". Представляете, как его слова слушали жрецы? Не носите больше даров. Ни фига себе! Да в своем уме он? "Курение", - это в смысле, вот, ладан, да, вот эти все восхитительные курения благовонные, - "отвратительно для меня, новомесячий и суббот праздничных собраний не могу терпеть. Беззаконие и празднование! Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа моя". Ну, прелесть! Они бремя для меня, мне тяжело нести их. Вот такие дела. Это вот, э, блестящий образец воззвания к внутреннему миру человека против внешних наслоений церковности и обрядности. Тут как раз и Светулечка появилась. Слова эти Исаии, он мне звонил сегодня, он говорит: "Я это писал лично для Светланы". Да, и против ложных пастырей, которые уводят на ложные же пути красавиц в полосатых пиджаках, вот, со стрижками рыженькими и симпатичными. Вот я буквально передаю его слова, потом связь прервалась. Такие-то дела. Исаия говорит, что культ как таковой Бога не интересует. То есть он подкапывается под самое святое: под идею храма, жертвоприношений, порядка служения, священническую иерархию. Потому что если ж народ не будет носить даяния, то что же это будет? То есть он рубит в каком-то смысле сук, на котором сидит. Почему он это делает? Потому что он больше на нем сидеть не собирается. То есть он себя вывел из ранга священнослужителей, левитов, коэнов и прочих. Он стал как бы отдельным человеком, и он полагает, что его пророческий сан дает ему право обличать всех, в том числе священническую аристократию. А их обличать гораздо опасней и сложнее, чем любого царя. Попробуйте сказать о церкви слово, о любой церкви в любые времена. Вы все огребете. Да? А вот он сказал, причем из их же среды, потому что он был, с их точки зрения, предатель и ренегат. То есть какой смелостью должен человек обладать? И эту смелость дает только убеждение абсолютное, полное в своей правоте и в том, что его устами говорит Бог. И это революция. Он таких революций совершил походя. Вот в своем, ну, небольшом по объему наследии, там у него шестьдесят глав, на самом деле сорок, потому что с сороковой это уже второИсаии, это уже другой автор. Это почти доказано библеистами. Вот за сорок глав, ну, это сколько там, двадцать пять страниц текста, он совершает несколько революций теологических. То есть он провозглашает вещи, которые до него никто не говорил. И вот первую мы с вами сейчас прочли. Он утверждает, что не важен культ, а важно внутреннее состояние человека и важно, как он ведет себя. Вот он что дальше пишет. Шестнадцатый что ли? Да. "Омойтесь, очиститесь, удалите злые деяния ваши от очей моих, перестаньте делать зло, научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову. Тогда придите и рассудим, говорит Господь. Если будут грехи ваши, как багряное, как снег убелю. Если будут красны, как пурпур, как волну убелю". Волна - это шерсть, да? Вот так-то. На самом деле, с точки зрения культа совершенно неважно, с каким настроением человек совершает жертвоприношение. Ты овечку отдай, а священник разберется. Видишь кружку? Ты опусти бабло, а мы знаем, на что потратить. Свечу рублевую поставь - и все. Об этом писал Блок гораздо позже, да. "Грешить бесстыдно, беспробудно, счет потерять концам и дням в начале дня и с головой от хмеля трудны войти, шатаясь, в Божий храм". Ничего не изменилось, только вид храма стал другой. Она все то же. Пафос Исаии - это пафос вечный. То есть он взывает к тем качествам человеческим, которые всегда будут, они никогда не исчезнут. Людям всегда будет гораздо удобнее, привычнее и легче соблюдать ритуал, внешнюю сторону: вставить свечу в церкви, дарить ковер в мечеть, там, покупать свиток Торы в синагогу, откупаться, там, покупать какую-нибудь хреновину, там Мерседес монаху, но не вести себя так, как призывают лучшие представители человечества. То есть люди предпочитают откупаться. Что такое жертва? Это ж только называется, что это искупительная, а это откупительная жертва. То есть это-- человек откупается таким образом от всякой ответственности и говорит: Господи, я ж забашлял, но я же отстегнул. Теперь все, мы ж квиты, да? Теперь еще пару старушек я как-нибудь колготками удавлю. Ты считаешь, что третья старушка была лишняя? Вот еще деньги Да, на церковь, отцу Иоанну. Таким-то де-- путем. Исайя был первый, кто сказал, что такой порядок он не пойдет. И он предложил иной, э, ход взаимоотношения человека с Богом. Вот потому-то на него потом и опирались и каббалисты, и все остальные. То есть все те, кто замышляли религиозные революции, на Исайю опирались прежде всего. Вторая глава, далеко-то и не пойдем. А сколько революций будет, перед нашими глазами пройдет. Вторая глава, третий стих, да? "И пойдут многие народы и скажут: 'Придите, взойдем на гору Господню, в дом Бога Иаковлева. Он научит нас своим путям, и будут, и будем ходить по стезям его'. Придут многие народы", да? Все пророки обращаются исключительно к еврейскому народу. Исайя обращается ко всем. Он о-обращается ко всем и говорит, что наступит момент, когда различия вероисповеданий исчезнут, "и все будем ходить по стезям его, ибо от Сиона выйдет закон и слово Господне из Иерусалима". Ки митцион тице Тора ведвар Хашем Иерушалаим. Это революция. Закон, Тора, о-она была дана на какой горе? Никто не помнит случайно? На горе Синай. А он говорит, из какого выйдет? Сиона. Из Сиона. А это ж совсем другая гора. Это совсем другая гора. То есть это другой закон, на самом деле. То есть он перемещает центр. Он говорит: был некий закон, данный на Синае, и хороший. А теперь слово Господне выйдет из Иерусалима, и закон, скорее, Сионской, и это слово будет теперь самым важным. И это и есть, э, революция. То есть те люди, которые опираются все время на учение Моисея, они как бы услышав это должны примолкнуть. Он, кстати, вообще по-поразительном, а, редко упоминает Моисея. У него все Бог да Бог. А новым Моисеем он считает, видимо, себя. Потому что как-то он не числит прежнюю традицию в числе тех вещей, которых надо придерживаться. Он какой-то некий новый закон создает. Потом о новом законе, о новом завете скажет и Иеремия. Читали? Да, это у него в тридцать первой главе. Есть у него такая штука. Ну и как же будет выглядеть мир, при котором все народы познают истинного Бога? "И новый закон выйдет из Иерусалима, и будет он судить народы, Господь, и обличит многие племена, и перекуют мечи свои на орала и копья свои на серпы, не поднимет народ на народ меча и не будут более учиться воевать". Великолепно! И опять же, разве это когда-нибудь устареет? Вот когда Исайя это все провозглашал, он как верил, что при его жизни народ вложит меч в ножны и люди помирятся. Он жил в эпоху войн, постоянных потрясений. Иерусалиму угрожала опасность. Там, в од-одном случае ему удалось увидеть, как полчища врагов рассеялись, в другом нет. Ну он как полагал, что люди перестанут воевать при нем? Верил ли он в это? Верил ли он, что люди, э, о-отвратятся от внешних проявлений культа и начнут наконец соблюдать свято и неуклонно соблюдать закон нравственный? Я не знаю, мне кажется, нет. Но он это провозгласил как некий идеал. Он задал некую такую планку нравственную. Вот в этом смысле пророк - это человек, который говорит для всех поколений. Вот когда он орет на площади, помните, с чего мы начали, да, под солнцем, он кричит, конечно, не только для этой толпы. И когда глаза его устремлены вдаль, это он видит, вероятно, всю свою будущую аудиторию. Когда уже и город этот исчезнет, и люди эти помрут, и сам он, разумеется, давно истлеет, а слово его будет жить. У Исайи есть замечательная фраза: "Все проходит, а глагол Господень пребывает вовеки". Но глагол Господень-то кто передает? Он и передает. И он получается вечным транслятором, вечным рупором Божьих слов, то есть тех истин, которые никогда актуальности не утратят. Всегда люди будут воевать. Хоть вы что хотите мне говорите, никогда в жизни не наступит время, когда война закончится. Это невозможно. Никогда люди не отвратятся полностью от внешнего в пользу внутреннего. Всегда подавляющее большинство людей будет искать внешних проявлений. Никогда все истинного Бога не узнают. Всегда какая-то часть будет упорствовать. Даже дело не в том, что какая-то гордыня особая сатанинская, а просто у всех людей разная мень. И многие люди не способны воспринять саму идею Бога. Ну, в силу того, что они медленно читают, туго соображают, смотрят телевизор, выросли там в землянке, всю жизнь жевали шнурки. А вы пытаетесь им объяснить вкус дыни. Представляете, как трудно объяснить вкус дыни людям, которые всю жизнь жевали шнурки. Вот Исайя это пытается делать все время, да, в том числе и своим таким пламенным красноречием. Но я думаю, он больших иллюзий не питает. А он как-то с самого начала он задает некую планку, некий тон. И дальше он говорит о разных, разных вещах. Он тут обличает, естественно, народ свой в самых таких пламенных выражениях. Он описывает крах нечестивых царств. Как иноплеменных, так и собственно еврейских. Э, он описывает возвышение неких государств, царей, властителей, а потом тоже их неизбежный крах. То есть он рисует очень интересную такую историческую картину. Все на свете преходяще, говорит он. Нет ничего вечного. И потому всякое царство, которое сейчас гордится своими победами, барабанным боем, воплями и считает, что их победа - это победа всего порядка на земле, должны знать: об их победе забудут через семьдесят лет, десять раз по семь, и все забудут. Несмотря на все усилия, вопли и пропаганды. И нет и не было никогда никакой другой модели. И те, кто гордятся победами, войнами, богатством, награбленным, территориями, которые они присоединили, городами, которые они завоевали или сожгли, племенами, которые они увели в плен. Эти люди должны понимать: они тем больнее рухнут, чем больше богатства они награбят. Это предупреждение всем империям на свете, всем империям на свете во все времена. Это тоже никогда не устареет. То есть он описывает в изумительно правильных выражениях ход истории с точки зрения психологии. Люди, говорит он, вот так я его понимаю, они всегда одинаковые. Надо призывать людей к покаянию и при этом понимать, что успех этой проповеди, он никогда не будет стопроцентным, он будет очень небольшим. Но возвышать голос нужно обязательно, потому что так велит Господь. Нельзя уклоняться от служения. Если ты не скажешь, кто скажет людям, тогда ты будешь виноват, а не они. С них он спросит, Господь, в свой черед, а ты сам-то не оглашай. Авось кто и обернется. Вот тебя слышит толпа, десять тысяч человек, двое за тобой пойдут - уже здорово. Вот ты уже говорил не зря. Но надо понимать, люди таковы, они суетны, они жадны, они глупы, они легковерны, они легко поддаются на демагогию и обман. И так оно всегда было и будет. Так всегда было и будет. То есть то, чего он хочет, чтобы люди служили Богу сердцем, а не внешними подношениями, и чтобы люди перестали воевать, перестали видеть друг в друге врага, увидели бы брата. Это великолепный, прекрасный идеал. Но, как всякий идеал, он с трудом представим в реальности. Вот такой парень наш Исайя. Пушкин называл его самым красноречивым человеком за всю историю. Очень был Исайя хорош. И перечитывая его, понятно, что человеческая природа никак не меняется, она не может измениться. Меняется внешнее проявление. Раньше носили хитон, а сейчас штаны. Белья не носили, сейчас носят. Били в бубен, сейчас звонят по телефону. Ну вот и все. Вот и все. Раньше мерилом богатства был скот. Ну, там овечка, теленок. Сейчас какие-то другие деревяшки, стекляшки, железки. Но по сути же ничего не изменилось. И Исайя дает очень правильное, правильный критерий того, что такое жизнь и что такое мы в ней. И Исайя, как ни один из пророков, не учит правильному пониманию истории. Во-первых, он отучает от мысли в наше время хуже, чем всегда. Ой, блин, это последние времена, так хреново никогда не было. Было еще хреновее. Более того, всегда было более менее одинаково. Он отучает от иллюзии о том, что раньше было великолепно, а сейчас смотрите, как все испортилось. И раньше было, он же описывал. И отучает от иной иллюзии. Вот когда-то народы распри позабыв. Не будет такого. Это иллюзия идеала. А на самом деле вот как будет. Кто перековал хоть один свой меч на орало? И не для того ли, чтобы после меча выковать штык, а там и гранату. Он рисует идеальную картину. Он показывает, как здорово было бы, если бы люди объединились в единую семью. Каббала, которая на Исайе основывается, говорит о том, что это рано или поздно должно наступить, и надо прилагать к этому все усилия. Ну, более менее идет к этому. По сравнению с Исайей процесс глобализации, объединения человечества, он сильно продвинулся. Для нас, для людей это огромный срок, потому что он жил сколько, три тысячи лет назад. Ну что такое три тысячи лет в планетарном масштабе? Это же ерунда. Так что, видимо, деятельность его зря не пропала. То есть он хочет, чтобы люди медленно, но менялись. И тут есть такое противоре-- как всякому пророку, в нем есть противоречие. С одной стороны, он понимает, что люди неизменны по природе своей, с другой стороны, он хочет эту природу изменить. Он хочет ее изменить. С одной стороны, он пророк для всех людей. Он говорит: все придите ко мне, я всех приму. Нет плохих, нет избранных, всех народ-- все народы Господь любит. С другой, они же, пророки, первые глашатаи нетерпимости. Истребить язычников или тех, кого они считают язычниками, уничтожить их культ, истребить жрецов, вырубить священные рощи и так далее. Вот это вот противоречие постоянно, оно для пророческого мышления очень свойственно, очень свойственно. Смотрите, что говорит Исайя о жертвах в конце своей длинной книги. Шестьдесят какая-то, по-моему, шестая, последняя. Шестьдесят шестую нашла, Иренка? Да. Молодцом! Тогда прочти мне, моя дорогая, прочти мне тре-- с третьего стиха. Да. Закалывающий вола - то же, что убивающий человека. Приносящий агнца в жертву - то же, что задушающий пса. Приносящий семидал - то же, что приносящий свиную кровь. Воскуряющий фимиам - то же, что молящийся идолу. И как они избрали собственные пути, и душа их находит уд-удовлетворение в мерзостях этих. Кошмарные вещи говорит. Да, не знаю, Исаи ли, но Ленка говорит вещи жуткие. Не знаю, как вот с ее точки зрения, с ее будущей карьеры я бы, вы бы продвинули человека, который говорит такие вещи? Закалывающий вола - то же, что убивающий человека. Чистый йог, чистый йог. Не знаю, вегетарианец ли, но принципиальный гринписовец. Приносящий агнца в жертву, ягненка - то же, что задушающий пса. А пес - нечистое животное, да? Но пса же никто не душит для того, чтобы его в жертву принести. Приносящий семидал. Что такое семидал? М? Ну, это свечник. Нет, то же, что приносящий свиную кровь. А свиную же нельзя категорически. Воскуряющий фимиам тоже- Что такое семидал? А? Вот что такое семидал? Семидал? Семисвечный светильничек. А, ты так сказала, Танечка? Да, да, мой дорогой, правильно. Воскуряющий фимиам, благовонные всякие травы - то же, что молящийся идолу. Это что, если вот подытожить то, что он говорит в этом своем страшном третьем стихе? То есть то, что делается в храме, то, что жертвы приношение, это все- Это все гнусная мерзость. То есть он, мало того, что он в начале сказал, он еще этим и завершил, чтобы уже ни у кого сомнений не осталось, что все храмовое служение, все ужас, мерзость, нечистота и гадость. А люди ж так этим гордятся. Представляешь? Нечистоту- Он все время упирает на, на нечистоту, на мерзость, на гадость, да. Как мой ягненок, лучший, без порока, которого я там выменял или вырастил, заботливо из своих рук выкормил, и он как вот эта подлая собака. Причем собаку когда ду-душить же вообще нельзя, можно резать, да? А тут удушающий пса. Какое сравнение? Да, свиная кровь сравнивается с семисвечником. Закалывающий вола, как убивающий человека. Да, но тут Сервапалла Радха Кришна и Анюта дружно воскликнули: "Ом мани падме хум". Да. Вот мол, да, это наш парень из новосибирских йогов. Это абсолютно странно. А ведь наоборот, все же, скажите, проповедуют жертвы и жертвы, да? Искупайте эти жертвы, этими жертвами грехи ваши. Кайтесь. Как кайтесь? Вот приносите лучшее, что у вас есть. Ну, тот, тот са-самый скот. То есть Исаия ставит под сомнение вообще необходимость храма как такового и всего порядка жертвоприношений, которые есть. Я вам скажу больше, не только того храма, который был в его время, а вообще всех храмов как институции, всех, которые потом возникли, и всех кружек для сбора податей, и всех священнослужителей, этих пауков, скорпионов. И как еще назвать их получше? Клещей, которые, пользуясь людским страхом, тупостью и невежеством, жируют вот на всех этих вещах. Вот Исаия им главный враг. Теперь понятно, почему церковь запрещала читать Библию? Они правильно делали. А если б народ прочел, а народ все-таки прочел. Вот такой был человек Исаия. Что изменилось-то? Юль, ну, изменилось. Не в таких ужасных цифрах. Народ всегда будет оставаться привержен некоторым таким, ну, традиционным формам жизни и стереотипам. Да? То есть народ всегда будет пытаться жить не своим умом, как царь-батюшка сказал и как поп-батюшка сказал. Как бы этот поп ни назывался - мулла, раввин. Конечно, это совершенно для большинства людей это единственно возможный вариант. Но, во-первых, все люди научились читать, практически все. Ну, я говорю про евро-- ну, не, не про мусульман, да, и не про Китай, но в европейской части, и в европейской, и пост европейской цивилизации достигнута стопроцентная грамотность. Баб научили читать. Это же вообще одуреть. Да. Хотя понятно, что баба учиться, она ж будет ведьмой и пойдет на панель. А вот видите как, не все пошли ни ведьмы, ни на панель. Часть осталась. Да. Значит, уже прогресс очень значительный, очень значительный. Поэтому изменилось многое. Но опять же, да, с одной стороны, многое, а с другой стороны, в коренных чертах нет, не изменилось ничего. Вот это то самое противоречие. Обратили внимание, да, на эти мои слова? Это то противоречие, которое для пророков всегда свойственно. С одной стороны, он понимает неизменность человеческой природы. Всегда будут люди руководствоваться вот такими низменными страстями. С другой стороны, он страстно хочет эту природу изменить. Кое в чем огромный прогресс, ну, например, в той же грамотности, в другом, в смысле человеческого поведения, никакого. Все хуже стало, еще хуже стало. Но в те времена народ не отличался гуманизмом, но из человеческих кож абажуров никто не делал. Это точно. И никому в голову не пришло. Так что такие дела. Вот, Исаия, первый среди пророков. Его все ставят на первое место прежде всех остальных. Потом уже идут Иеремия и Иезекииль. У него учатся все. Исайи подражают больше всего. Самая известная - это, конечно, шестая глава, которая пушкинский пророк. И на эту, на тему этой главы, вы знаете, писали и Байрон, и Шелли, и французы, и немцы, и кто только не писал. И тридцать пятая глава Исайи тоже вызывала множество великолепных подражаний. Давайте тридцать пятую посмотрим. Если бы, якщо б вы были не москали, а з рідної України, я б вам почитав Шевченка Тараса Григоровича. Але ж вы москали и не зрозумієте. У Шевченко есть очень интересная стихотворениеце, Исайя, глава тридцать пятая. Да, великолепная совершенно. Ну, просмотрите. Вот у Исайи, у него тоже жуткие совершенно какие-то картины с умирающими младенцами. И тут же львы, возлегающие с ягнятами. Да, львы с ягнятами. Цветет как нарцисс. И хромой вскочит как олень, да, язык немого будет петь, ибо пробьются воды в пустыне и в степи потоки, и превратится призрак вод в озеро миражи. Жаждущая земля в источники вод и жилища шакалов, где они покоятся, будет местом для тростника и камыша. Это шестой главучки? Нет, это тридцать пятая. Тридцать пятая. А, ну да, но это же вот которые вы не читали, я вот вам читаю, да. Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая, и расцветет как нарцисс. И великолепно будет цвести и радоваться, будет славить и ликовать. Слава Ливанах дастся ей и великолепие Кармилы и Сарона. Кармил и Сарон, Кармель и Шарон. Кармель - виноградник Господень. Гора Кармель, она есть до сих пор в окрестностях Хайфы, считалась необыкновенной красоты гора. Ну, как Фудзи в Японии, да? Это обычная гора, на самом деле. Вино хорошее. А? Вино хорошее. Вино, да. При Ротшильде стали там делать вино Кармель. Ну, это же виноградник Божий, с чего бы? Но и тогда она славилась виноградниками и, видимо, когда гора вся была в виноградниках, вся зеленая, смотрелась, как изумруд, луч от солнца, потому она считалась такой красивой. Шарон - это долина в центре Израиля, до сих пор самый престижный район там. Там самые прекрасные росли цветы и в Песне Песни, да, лилия и нарцисс саронские, да? Лилия из Шарона - это образец красоты, изящества и великолепия. Они увидят славу Господа и величие Бога нашего. Укрепите ослабевшие руки и утвердите колени дрожащие. Скажите робким душою: будьте тверды и бодры, вот Бог ваш, придет отмщение, воздаяние Божие, он придет и спасет вас. Тогда откроются глаза слепых и уши глухих откроются. Тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь. Ибо пробьются воды в пустыне и в степи потоки, и превратится призрак вод в озеро, и жаждущая земля в источник вод. И жилища шакалов, где они покоятся, будет место для тростника и камыша. То есть сухое место станет влажным и болотистым, да? И будет там большая дорога, и путь по ней назовется путем святым. Нечистый не будет ходить по нему, но он будет для них, от них. Идущие этим путем, даже неопытные, не заблудятся. Льва не будет там, и хищный зверь не взойдет на него, его не найдет там, и будут ходить искупленные. Ну вот. Да, да, да. У Шевчен- Прямо дивное. Абсолютнейшая, да. Вот он певец такой вот райской некой идиллии, так же, как и яг-ягненок возляжет с львом и теленок с барсом, и малое дитя будет играть пред нароем аспида, то есть гадюки, да? Это он, да. Значит, это ситуация, которая не-невозможна в наше время, да? То есть о чем он мечтает? Томас Мор. А? Это гораздо круче, чем любой Томас Мор. Он мечта-- он прародитель всех утопий на свете. Он прародитель всех утопий. Это еще одна революция мировоззренческая. То есть он говорит: наш мир хренов. Это такой библейский термин, да, хренов, ф-ф, в смысле плох настолько, что едва ли подлежит исправлению. И что же делать? Но он же достаточно умен, Исайя, для того, чтобы понимать, что как ты его ни перестраивай, если люди такие в этом мире, хреновые люди, как построить мир лучше? Мир в смысле социальном. И он понимает, что лежит в основе мира. В основе мира лежит насилие. Барс когда видит теленка, конечно, норовит с ним познакомиться поближе. Да. А человек как относится к ближнему своему? Точно так же, как рыкающий лев, как волк, шакал. Насилие - это то, что движет природой, и то, что движет социумом. Значит, надо от насилия избавиться. Вот когда оно исчезнет, тогда все будет класс, тогда вот будет рай. То есть как он выстраивает рай? Общество без насилия и природа без насилия. Общество без насилия невозможно, природа без насилия невозможна. Лев не будет есть солому, это исключено. Он может сдохнуть, но солому он есть не будет, ему западло. Барс и теленок не будут лежать рядом. Барс теленка обязательно съест. Это даже без вопросов. А малое дитя, ну, может быть, аспид если сытый, то и проползет, но, конечно, не из гуманизма. Не будет такого никогда. То есть насилие в мире будет всегда, но он мечтает, чтобы его не было. Возможно ли такое? Вот мы не знаем. И все последующие утописты, и Мор, и Кампанелла, и все множество утопистов других религиозных и светских, они все идут по пути Исайи. Они, э- Описывает общество, из которого насилие исчезло. Последние великие утописты, которых я знал, ээ, как литераторов, это были, конечно, Стругацкие. Потому что их видение какого-то там мифического коммунистического будущего - это общество без насилия. Американцы никогда такого будущего не описывали. То есть на самом деле Стругацкие ближе к библейскому оригиналу, разному, хотя они там члены родной партии были оба, чем многие другие нерелигиозные люди. Это русская традиция, чисто русская. А при каких условиях он там ставил? Почему там не важно, какой- Когда Мессия придет, когда Бог сойдет на землю полностью, да, то есть тогда все сердца обратятся. То есть он говорит: ребята, покайтесь, вам же лучше будет. Но с другой стороны, он понимает, что они не покаются. И он говорит: а вот знаете, как будет классно, если бы вы вдруг покаялись, если бы вы вдруг покаялись, какая была бы жизнь! Из него потом исходит Павел на тысячу лет позже, который говорит: не видел того глаз и не слышал того ухо, что приготовил Господь любящим Его. Это то же самое общество без насилия, когда все братья, все целуются в диафрагму, да? И исчезает конкуренция, исчезает борьба интересов, исчезает конфликт. Ну, так конечно- Происходит застой. Насилие - это движение, а потом вот этот рай. Все! Достигли- Рай для нищих и хиршков. А вот- Достигли и все. И что дальше? Ну вот, значит, есть две точки зрения. Точка зрения Исаии, которая потом пошла вот такой линией всех этих библейских утопистов, и Стругацкие, как это ни парадоксально, хотя оба технократы, это совершенно библейская Идилия Исаии. Они, кстати, любили его цитировать. И в Сталкере, в книге "Пикник на обочине", и в Сталкере в фильме Тарковского абсолютно гениальном есть большие цитаты из Исаии. Когда небеса свернутся как свиток. То есть они его очень любили, видимо, да? И как-то он был, наверное, был для них источником вдохновения некоторого. Значит, у них все будущее. И в "Трудно быть богом", откуда там прилетает этот Антон, который Румата, и в "Обитаемом острове", этот там, как там парень Антон, да? Они все попадают из общества, где насилия нет. Но этого быть не может. Но оно где-то там. Это миф. За границей. А они попадают в общество, где насилие по-прежнему есть, да? И ведутся там прекраснейшим образом, как самые крутые насильники или как супермены. Такая поэтика, поэтика спецслужб такая, да? Уже если он достает меч, Румата, то он рубит нашим в капусту там полгорода, да? А этот Антон, то есть это еще то отсутствие- Румата рубит, а Антон страдает. Ну да, это еще то отсутствие насилия. Но мечта Стругацких она абсолютно такая же. Это мечта об обществе, где насилия не будет. А с другой стороны, Маркс тоже из ваших, знаете, ну, внук раввина Танюша, я ничего не хочу сказать, и комплексы я не создаю, но он из этих, из Оришкиных, да, из носатых, из бородатых. Он как говорил? Насилие есть, насилие есть повивальная бабка истории. То есть, по его мнению, без насилия никак нельзя. Он строил свою утопию, но там насилие играет мощнейшую роль. Вот таким путем идет человеческая мысль. Одни от Исаии, другие от него отталкиваются, одни его продолжают, другие с ним борются и полемизируют. Но никто мимо Исаии, конечно, пройти не может. Уж больно велик был старик. Такие дела. Опять-таки, когда он это писал, был ли стариком? Мне кажется, нет. Он был человеком молодым. Да, но писал он и про некоторые другие религии, популярные до сих пор. Не знаю, придумал ли он. У кого есть, откройте сороковую главу. Светланкин, куда же ты? Ну давай вот. Ладно, тогда вот это я специально для Светы хочу прочесть. Я же подготовил для нее злобные, злобные выпады, да, из сороковой главы. Ну, вы понимаете, о чем, да? Была софистика в пустыне. И это. И идола выливает художник, золотишек покрывает золотом, да? Такие дела. Это он пишет насчет этих всяких истуканов, изваяний крашеных, досок. Кому уподобить своего бога и какой подобный найдете ему? Идола выливает художник и золотишко покрывает его золотом и приделывает серебряные цепочки. А кто-то и для такого приношения выбирает не гниющее дерево, приискивает себе искусного художника, чтобы сделать идола, который стоял бы до порта. Отлично. Но это о чем? Не слыхали? Идолов не видали? Нет никаких в церкви? Нет. Досочки крашены. Иконы. Тихо. Так, без национальной розни. Ну, вот таким путем. Это же давным-давно все сказано. И тут Юлин вопрос: так что ж, ничего не изменилось? Ну, выходит, что нет. Потому что народ ходит и целует в засос эту самую икону с полным убеждением, что дерево как раз ему поможет. А для кого писал Исайя? Вот, вот такая штука, да? То есть преодолено ли идолопоклонство? В чем-то да, в чем-то да. Ну, хотя бы иконоборческая ересь в Византии, протестантство, которое искоренило иконы даже из христианского обихода. А с другой стороны, посмотрите, что творится. Та же тяга к идолопоклонству. А с другой стороны еще больше, потому что сейчас уже в современном мире и старые иконы, и одновременно четки, и индийские амулеты, и египетский картуш все носят. Смешно. Рядом с крестом. Ну да. Ну, так сказать, они видят, [смеется] видят в этом возможность обратиться к помощи разных богов. То есть если не один, то пусть другой поможет, как несколько паспортов у человека. Да.По таким путем. Ленкин, слушай, для тебя это менее актуально, а вот для Светочки специально Исаия вот написал тут стишок один. Галочка, прочтите еще раз, пожалуйста. Да ладно, не надо. Нет, ну как, интересно. Он мне звонил и просил прочесть. Подожди, Светуля. Танюшкин, покажи, пожалуйста. Это десятая глава, пардон, десятый стих сороковой главы. Итак, кому уподобите вы Бога и какое подобие найдете ему? Восемнадцатая. А, то есть, пардон, восемнадцатая, а сейчас девятнадцатая будет. Нашли? Да. "Идола выливает художник, и золотинщик покрывает его золотом и приделывает серебряные цепочки. А кто беден для такого прино-- приношения, выбирает себе не гниющее дерево, кедр ли или сосну, приискивает себе искусного художника, чтобы сделать идола, который стоял бы твердо. Разве вы не знаете, разве не слышали? Разве вам не было говорено от начала? Разве вы не разумели из оснований земли?" А, нахрена же вы доски красите? Вот так кричит Исаия, и вопль его раздается сквозь столетия, да. Но он обращается к тем, кто способен это оценить. Об Исаие говорить можно долго, долго, долго еще, но времени мало у нас. Поэтому, эээ, подводя итог, величайший среди пророков обладал не только красноречием как таковым, потому что, например, Иеремия был более искусен в смысле плетения словес, я вам это докажу. Э, и он был, ну, как версификатор и как, э, человек, который, ну, как проповедник, да, как гомилет, как человек, который владеет искусством пасторской проповеди. Иеремия был покруче, но не было равных Исаие в том, что называется насытить текст мыслью. И смотрите, сколько идей, которые он выдвинул, не устарели абсолютно до сих пор. Абсолютно. А есть главы, которые еще ждут своего, ждут своего истолкования. Сейчас найду вам одну такую, а вы мне попробуете истолковать. Помимо тридцать пятой. Вот, двадцать седьмая глава Исаии. Двадцать седьмая входит в число восьми? Должна. [смеется] Должна. Нашли? Угу. "В тот день поразит Господь мечом своим тяжелым и большим и крепким Ливиафана — змея прямо бегущего, и Ливиафана — змея изб-- изгибающегося, и убьет чудовище морское". Это кого это Бог убьет? Что это за меч у него тяжелый, большой и крепкий? Это не он ли изображен на эмблеме, щит и меч? И кто такой Ливиафан — змей прямо бегущий? И кто такой второй Ливиафан, наш друг, змей изгибающийся? А что еще за чудовище морское? Случилось ли это уже? Убил Бог этих трех тварей или еще они живы? Встречали ли вы Ливиафана — змея прямо бегущего, а рядом с ним Ливиафана — змея изгибающегося? А в море чтобы было чудовище, а? Ха. "В тот день воспойте о нем в возлюбленном винограднике". Он сравнивает Бога с виноградником. Не офигел ли он? С виноградником. Виноградник шипучего вина. Прелесть. Кто такой Ливиафан? Ливиафан — это же вообще кит, это морское чудовище. Как он может быть змеем, прямо бегущим? Представляете себе кита, который, тяжело пыхтя и отдуваясь, фигачит по земле. Еще и прямоходящий. И прямохо-- а если он встанет в рост. Да, на хвост. Тридцать метров, да? Ни фига себе! Красиво. Да, это да. Тогда вопрос о слоне и ките отпадет автоматически. Любимый детский вопрос. А кто тогда такой Ливиафан изгибающийся? Какой-нибудь спрут, морской змей. И что за морское чудовище? Непонятные какие-то чудища, силы хаоса, силы бездны, как угодно их можно трактовать. И обнажил ли Бог уже свой большой, крепкий и тяжелый меч? Я подозреваю, что нет. Не. Леонид Александрович, а вот о дервишах. Прямоходящие в основном. Чем от пророков, конечно. Да. Не, ну они же не пророчествуют, они такие, скорее ближе к, э, таким бродячим прорицателям, но пророческого духа на них нет. Хотя в суфизме много такого интересного и много глубоких вещей, но назвать их пророками, конечно, нельзя. И сами себя не называют. На вопрос-- дервиши — это тоже все убогие люди, вот как, как русские юродивые были. Юродивые другие совершенно, юродивые совсем другие. Они ж тоже и царя обличали. Ну, это на самом деле выдумка Пушкина. Юродивые ничего такого не делали. Юродивые и убогие жили просто при церквях и всегда, как правило, были убоги. Кто убого, да? Убоги ладно, а юродивые-то с грибами. А что такое юродивые? Вот как вы слово юродивый истолкуете? Вы знаете польский язык? А украинский? Что такое врода, урода по-польски? Красота. Красота. А по-русски? А по-русски? Красивый. А по-русски что значит урода? Красивый. Вот то ж. Значит, вот юрод, он, э, с точки зрения одних урод, а с точки зрения других он красавец. То есть вот он такой красотой красив. Хотя юродивый какой обычно, да? Он же или калека, или увечный, корявый, да, такой, такой. Вот, э, одноглазый, какой-нибудь страшный. Ну, потом они же разные, думаю, были. Были и притворяющиеся- Не то что косили в одних юродивых, а- А как знать, кто косил, кто нет? Не, когда прижигали, то все говорили, что они. Это называлось, был указ Синода, один из первых указов, который Прокопович ээ редактировал: "И против псевдоюродцев и ихнего блядословия". А! Умели сказать в старину, блин, не шандырин, да. Вот таким путем. "И ихнего прельстительного блядословия". О, красиво! Да. Таким путем. Поэтому, видимо, много было тех, кто косил. А если допрашивали, то все с-- признавались. Там же были какие дивные средства дознания. [смех] Да! Были, были. Ээ, думаю, что настоящие юродивые были, ээ, ловкие и хитрые нищие, которые манипулировали толпой. Либо были настоящие сумасшедшие, то есть вот реально убогие, ущербные. Вот. Ээ, но ни они, ни кликуши, тоже распространенное в российском быту явление, да, только кликуши сто процентов бабы, а юродивые разные, но в основном все-таки мужики. Хотя есть и женщины. Они никакого сравнения с дервишами не выдерживают, потому что дервиши совершенно другие. Дело не в том, что дервиши все мужчины, конечно, там женщин нет, это внешний момент. А в том, что дервиши все нормальные психически совершенно, ээ, продуцируют разные там творения. Да, они поэзию оставили суфическую. То есть они скорее поэты, чем- Они странствующие такие филосо-- я сказал бы так: это мусульманское монашество, такое мусульманствующее, мусульманское, крайне, ээ, мистическое монашество. Но поскольку монашества в исламе не было, а душа-то рвалась, то эти люди, вот они так, они не жили в монастырях, а кочевали. В иудаизме тоже не было монашества? Нет, нет. Но там тоже были свои ребята. Во-первых, в иудаизме, может быть, это развелось бы, но им некуда было особо идти, потому что мусульмане- По пустыне. Ну, в пустыню, это как бы ешьте сами с волосами. Мусульмане шастали по своему мусульманскому миру. Огромная империя была. Они могли от Средней Азии до Марокко дойти. Это ж было куда ходить. А еврей куда пойдет? Каждый скажет: "Жидок, куда ты идешь?" А? Поэтому они больно-то не шастали. Но там бывали свои такие безумцы и придурковатые. Но, во-первых, общественное отношение к ним было другим. У них это не получалось. Юродивый же, попробуй его тронь. Ну кто тронет убогого? Это ж страшное дело, это себе подписать приговор. То есть общество культивировало убожество и юродство. Но тоже- А здесь нет. Пророки, ну, времена пророков. Была какая-то передача, мне очень понравилось. Там восстановление исторической картины. Такая улица, стоит этот пророк, кричит ко всем прохожим. Общество. Да, вот, чик, кричит, кричит. Он же о своем тут делает. Он о своем, но он пытался сделать это общим. Да, он чувствовал изнутри. Был как-то вот именно статус пророка. Но его же нужно было- Если он это докажет, что он пророк, а не лжепророк. Ну как сейчас, там, не знаю, народный трибун, как сейчас выберут. Надо заста-- задача была одна и та же: заставить себя слушать. Сложнейшую бумагу представить. Надо убедить причем народ, который постоянно вокруг движется. Бумага тоже ничего не значит. Почему? Абсолютно. Ээ, люди должны поверить. Как люди поверили, так они за этим человеком пошли или стали его слушать. Ну так где царь будет его слушать? И царь, и толпа. Царь слушает того, за кем идет толпа. Царь бы, может, и тронул, но когда толпа угрожающая, так куда ж ты? Царь тоже не дурак. Он очень даже не дурак и советник сказал: "Ваше величество, вы тут поаккуратнее. Все там так, тут лучше, да, по-". Перед Худоносовым он оставил Иеремию в Иерусалиме. Оставил, да. А потом ос-- прислушался к Даниилу. То есть, конечно, они понимали все. А что ж? А во-первых, они понимали, какого калибра люди, и они понимали, что таких не своротишь, и лучше их иметь союзниками, чем противниками. Вот. Но пророк, как и во все времена человек, который обращается к людям, должен был заставить себя слушать. Вот к этому сводилась его задача. Как говорил молодой Евтушенко: граждане, послушайте меня. Если граждане послушают, значит, он будет народный поэт, а нет - фуфло и графоман. Вот кого слушают? Вот Иисуса не слушал никто. Двенадцать человек, да и то плотники какие-то, рыбаки. Они еще-- а пока не пришел Павел, обученный по правилам жидовской риторики, и вот этот заставил себя слушать. А где бы был плотник без Павла? Павел потом стал Корчагиным, а после Павла Власовым, а потом Павликом Морозовым. Да, такая эволюция, да. Но это вы можете почитать в комментариях к Библии любых. Сколько бы Исайи не было в нашем ящике. Тогда не было таких понятий. Пиар — это пиар, реклама — это порождение высокоорганизованного общества и больших скоплений людей. Создается впечатление, что вот есть просто некие высокоодаренные интеллектуалы, которые рождаются в разные времена. Они идут впереди эпохи, да? И потом они несут свет каких-то новых совершенно откровений, да? Но народ от них далек и всегда был далек и будет далек. О однозначно. За ними не шли народные массы и за Исаей тоже не шли. Ну, вопрос, кого он хотел повести. Вы правильно говорите. Только вопрос, хотел ли он, чтобы к нему- Надо ли ему было вообще? Вот. Потому что Маркс, Маркс выглядел точно так же на историческом фоне, да? Да. Но Маркс был за- Маркс был заинтересован, чтобы его послушали и создавал, но он жил в других условиях, создавал организацию. Да, его идеи попали в руки к Ленину. И вот тогда случилось нечто поименно.Ааа, бог его знает. Так говорят про разных и про Ницше и так далее. Эээ, о идее, эээ, плотника, который говорил: подставь другую щеку. Что с ними сделали? Что с ними сделали, да? Ну как ни будь, если Исаия дошел до нас, значит, через столько веков, значит, все-таки его слушали. Его очень слушали. Вопрос, идет ли за, за человеком народ - это другой вопрос. Да. Это вопрос общественной, эээ, общественного движения. Как раз именно- А заставить себя слушать - это, эээ, вопрос пророческого служения. Его слушали, его слушали. А во что это вылилось? Ну, в конкретном там политическом контексте его слушал царь. Он там сказал, что нельзя сдавать город и дождался, пока эпидемия опустошит. А практика привело к каким-то реальным изменениям в обществе? А он, наверное, на практике- Ну, например, в том смысле, что он жив три тысячи лет. Да. Это разве не есть? Что он вошел в канонические- К нему прислушиваются. На тот момент. На тот момент тоже было. Тогда людям казалось, что вот то, что ассирийская армия отступила от Иерусалима - это самое главное, что Исаия сделал. А нам теперь, которые не знают ни про каких ассирийцев и про их армию, нам это наплевать. Нам главное, что Исаия вдохновил за тысячи лет сотни умнейших и интереснейших людей. Да достаточно было бы одного Пушкина. А разве только его одного? Сколько еще. И нам это кажется самым в нем важным. Но были практические следствия. К нему прислушивался царь, который не сдал Иерусалим, хотя боялся. Он сказал, он там сказал, там вдохновенное пророчество, что завоеватель уйдет и дом Господень не будет осквернен. Да, были практические следствия, но были и те практические следствия, что народ говорил: ты нам надоел, ты достал нас, умолкни, все хорош. Он же не умолкал. Он же как говорил? Ради Сиона не успокоюсь. Сейчас я вам это прочту и закончим с Исаией. Для него-то было главное. Вот, шестьдесят вторая. Практическое, а то, что через него говорит Бог, он ни под это, ни под это немного. Однозначно. Он услышит, не услышит. И потом, как можно за ним идти? Он все время говорит: вы по грязью в грехе и вообще ужас. Вы вообще свиньи. Вы свиньи, вы, вы свиньи, жены ваши шлюхи, вы твари, вы- Не реализовали ни одну идею Исаии, ни одной. Ни одной. А это на что влияет? Потому что человеческая природа совсем не так уж и плоха. Ну а что делать? А не может быть иначе. А не может быть. Любая религия замышляется как занятие для духовно продвинутой части общества, а потом с неизбежностью идет в народ и жутко вульгаризируется. Очень узка прослойка. Да. Но любая, любая доктрина идет в народ, она жаждет популярности, общедоступности. Общедоступный вульгус, vulgaris по-латыни и вульгаризируется. С другой стороны, протестанты каким-то образом реализовали, да, часть идей Исаии. Ну может по поводу. Попо-- только по поводу идолопоклонства, да. Ну, может быть, по поводу отношения к труду. А так нельзя сказать, что протестанты. Оно, оно отличается, скажем, оно же позже возникло, поэтому оно уже лучше. В чем-то. Да, да. Пытались и в католичестве некоторые люди идеи Исаии воплотить, но у них не вы-- не получалось, потому что сила институции, ну, скажем, церкви, которая возникла, она столь огромна, да, и давление столь велико, что всякий человек воспринимался как еретик. Но пророк-то что говорит и как такого оставлять в живых? Нет, ну вот послушайте сами. Не умолкну ради Сиона, ради Иерусалима не успокоюсь, доколе не взойдет как свет правда его и спасение его, как горящий светильник. То есть он говорит: люди, я ради вас, я ради вас говорю какие вы суки, покайтесь, твари, на вас нет живого места, вы ублюдки, вы последние сволочи. Вы будете меня слушать? Этот хорош, старик, все, иди отдохни. Вот тебе кислое молоко. Да? Ну и кто будет слушать, когда он непрерывно говорит людям об их беззаконии? Конечно, такого надо как- Стоим на площади, не все же вот по нам. Люди там дело делают, торгуют. А ему говорят: ты ради чего орешь? А он говорит: как ради Сиона, ради Иерусалима, ради святого закона Божьего, ради Господа пославшего меня. Нам и так хорошо. Ему: ну хватит, старый, ну хватит. А он бухтит, и он же не успокоится. То есть ему заткнуть, в чем его-- в чем отличие пророка от пиарщика или от любого человека, который себя раскручивает? Человек, который себя раскручивает, понимает, что за это больше не заплатят или, наоборот, это слишком опасно, и он спрыгивает. А этот никогда, никогда. Его- Как в таких условиях попадают его ветки в Завет, в канонические- А почему нет, собственно? Все про- До сих пор еще полностью не ушла от тех включений. Не то чтобы полностью. Светочка, да, полностью нет. Но, Светочка, подождите, мне нужно тщательно выбирать. Я никого, дорогого мне человека я не могу обидеть. Светаночка, не только церковь, мой дорогой, но и многие другие институции, они пребывают в том же печальном состоянии. Ну что делать? Люди, во-первых, Исаию никто из них ни при какой погоде не читал. Хочу тебя утешить. Если бы не читали, сердце бы их выпрыгнуло из груди, как барс- Те, которые выбирали. На барсучиху. А? Читали. Понятно было, что они тоже все были те, которых включат. И, тем не менее, эти вот- Ты видишь, какая штука? Я думаю, вообще Библию, вот глубоко читали Библию, я думаю, десятки из сотен тысяч церковнослужителей, особенно в православии. Может быть, в католицизме читали больше, но зато там крепко учили помалкивать. То есть ты прочел, брат, теперь молчи, а то как бы хуже не было. И те, кто умели толковать Библию: иезуиты, доминиканцы, францисканцы, они делились только среди своих своими соображениями, писали на латыни. Просто народ латыни все равно не понимал. Поэтому не надо преувеличивать мысли о том, что вот как же они читали? Они никак не читали. Составители-то читали, наверное. Составители, конечно. Но когда составители писали, вернее, составляли, никакой церкви не было. Какая была церковь нафиг? Была еврейская община, была неспокойная ситуация в Иудее, какие-то там сектанты, среди которых ничтожное отчасти именовало себя ессеями. А слова христиане вообще не было. Их называли миним, отступники, как всех. И кто тогда вообще мог знать, что Исайя станет потом, там, знаменем христианской экзегезы? Потому что у него есть там фраза: "Дева во чреве приимет". Это не дева, это молодая женщина, да, альмана, но перевели неверно на греческий. Мы много с вами раз говорили о неточностях в переводе и перевели как дева. А раз дева - непорочное зачатие, и это стало как бы, так сказать, каноническим обоснованием, эээ, христианства. Ну, той истории, которая была, да, в Новом Завете изложена. Подождите-ка. А вот глядите-ка, что он пишет в сорок второй главе Исайя. Сорок вторая входит в восемь. Точно. Вот отрок мой. Ты читала это, да, Святочнечка, это было, нет? Значит, посмотри, у Танюшечки есть. У Танюши это особенно красиво выходит. Я для тебя прочту. Вот отрок мой, которого я держу за руку, избранный мой, к которому благоволит душа моя, положу дух мой на него и возвестит народам суд. Вот это вот, вот этот текст все христиане читали. Не возопиет и не возвысит голоса своего и не даст услышать его на улицах. Трости надломленной не преломит и льна курящегося не угасит, будет производить суд по истине. Это, кстати, подпись под многими иконами, эээ, Иисуса в православии. Трости надломленной не преломит, да. Сорок вторая глава Исайи. Не ослабеет и не изнеможет доколе на земле не утвердит суда, и закон его будут уповать острова. Так говорит Господь. Ну и подожди минутку. Ну да, и чуть раньше. Двадцать пятый стих сорок первой главы. Я восход солнца, я воздвиг его от севера, и он придет от восхода солнца, будет призывать имя мое, попирать владыка, грязь и топтать, как горшечник глину. Любимые слова уличных проповедников в Средневековье. Любимые слова. Кто возвестил об этом сначала, чтобы нам знать и задолго перед тем, чтобы можно было сказать правда. Но никто не сказал, никто не возвестил, никто не слыхал слов ваших. Я первый сказал Сиону вот оно, скоромняга, и дал Иерусалиму благовестника. Итак я смотрел, и не было никого между ними, не нашлось советника, чтобы я мог спросить их, и они дали бы ответ. Все, все они ничто, ничтожные дела их, ветер и пустота из стакана их. Хорош Исайя. И вот основание для христианских толкователей говорить, видите как, никто не читал. Вот таким путем. Ну чего с китовитами? Прямобегущими левиафанами? Так если бы мы точно знали, что это кит, Танюха. А то там, там же левиафан змей, да, левиафан на хаш бореях, да? И такой еще изгибающийся. Хрен знает, что это за тварь. Это какой-то жуткий гибрид. Ну, на гравюрах Доре, да, там такие всякие крокодилозмеи или там какая-то крылатая падла, а Бог их, значит, мечом. Вот, хотя совершенно непонятно, зачем ему с ними сражаться и зачем вообще мечом. Он же может щелкнуть и тебе раз, и все. Вот что это за меч? Зачем было творить их? Творить, то, может быть, был какой-то смысл, да, чтобы они там как-то наводили порядок в хаосе. Я думаю, это надо трактовать так. Я вам предлагаю свое субъективное толкование. Бог создал бездну. Вы помните первую главу книги Бытие, да? И Божий Дух над бездной. Вот бездна же никак не исчезла. Да? над лицом бездны, бездна Техом. Техом Раба. Бездна великая. Это что такое? Я думаю, это такое нечто, некое творящее начало, некое творящее начало и его способность к творению, оно же- [неразборчиво] Да, да, оно не, не отнято Богом. То есть он это оставил специально. И из этой вот великой бездны, ну, ее можно трактовать в человеческом смысле, да, как из утробы, а можно как морскую бездну, как пучину, черт ее знает, как она выглядит, эта великая бездна. Но у нее есть порождающая сила. У этой Техом Раба, у великой бездны. Оттуда выходят всякие твари. Тварь это ж сотворенное. То есть для нас они твари, а себя-то они любят, и они есть такие же порождения нашего мира, как и мы. Но нам не нравятся, и эта бездна, она творит и творит. И вот это многое объясняет в мире. Откуда в мире такие личности замечательные? Это тоже порождение бездны. И Бог не закрыл ее, да? Он не закрыл чрево этой бездны, да, не затворил. И насчет меча он тоже как-то не торопится обнажать. Наверное, он хочет, чтобы это сделали мы, чтобы мы как-то сами разобрались с порождениями бездны. И для того и щука в море, как известно, чтобы карась не сильно дремал. Вот для того он их сотворил. Это вот опять чтобы не было рая на земле, чтобы было, чтобы была борьба, чтобы- Ну конечно. А какой рай? Рай- Если будет совсем рай, он еще чем-нибудь оттуда- Я думаю, рай существует только в человеческом воображении. Вот такой рай, какой рисует Исайя, это- Ну, знаете что, эта картина человека, очень уставшего от жизни. Кто, знаете, летит к такому раю? К такому раю летит мастер Булгаков. Как тихи туманы над болотами, это знает уставший. Он летит в мир, где уже ничего не происходит. Да? Там вот Шуберт и свечи, и фортепиано, и ничего. Это же как бы не часть мира. Там нет времени. И там он будет вечно молодой со своей вечно молодой подругой. Да, это тупик. То есть это он летит в ситуацию, где как бы уже нашего мира нет. Туда может лететь только бесконечно уставший, каким был Булгаков в конце своей жизни, уже истомившийся. Смертельная болезнь, жуткое общество. Он уже устал бояться. Вокруг никого не осталось. Ну, труба. Ээ, можете себе представить, что он чувствовал. Может быть, Исаия чувствовал что-то похожее за пару тысяч лет раньше, и он очень устал. И его видения вот эти апокалиптические, визионерские, эти штуки насчет того, как будет здорово и насилия не будет, и малое дитя поведет барса и теленка, которые вместе пойдут и будут мурлыкать друг другу. Это, это то же самое желание спрятаться, уйти в некий мир фантазий, в обитель дальнюю от трудов и чистых нег. А этого нет. На самом деле нигде в мире этого нет. Это существует только в одной плоскости бытия, в воображении. В Божьем мире этого быть не может, для этого все должно измениться. Поэтому Исаия придумает вообще апокалиптическую картину: два солнца. У него же свет невечерний, солнце не будет закатываться. Это космические катаклизмы. В наше-- как оно закатится? Взойдут два солнца, одно с востока, второе с запада. Это как? Значит, это он, либо он предвидел какую-то штуку, может быть, будет какая-то такая, мы это еще увидим, некий космический, космическое изменение, да, в планетарном масштабе, во вселенском. Либо это такая фантазия его, и он замышляет некое место, где закономерности нашего мира не действуют. И два солнца возможны на небе, и насилие исчезает, и нету ни крови, ни борьбы. И его уставшая душа радуется от того, что все в этом мире улыбаются. Но это и не барс, и не теленок, а это какие-то виртуальные персонажи. И он среди них идет. Зато они не грызут друг друга. Это, может быть, загробный мир, по сути, то же самое. Там, где они бестелесные, когда грызть, грызть нечего. Так, бестелесные, тогда уже это и не вол, и не теленок, это души их. И что такое бестелесный? Я думаю, для него не существовало бестелесного мира. Эта идея сформулировалась потом. Он не представлял себе, как может что-то нечто жить без тела. Для него жизнь вся однозначно кончалась смертью. То, что существует некий бестелесный загробный, я думаю, он этой идеи даже не рассматривал. Она возникла в еврейском обиходе гораздо позже. О том, что что-то там есть такое загробное. Господь с короной. Как? Господь с короной. На небесах? На небесах. Телесный? Ну, в мир, Бог может быть не в телесном, но уже во всяком случае не в человекообразном, не как старичок, вот, но на небесах. Почему? Для Моисея это совершенно нормальный телесный. Дал скрижаль, значит, действительно был почти телесный, был человек вот этим. Черт его знает, дал ли он, не сам ли Моисей сделал, а потом сказал: "Смотрите, ребята". Наполеон, прочитав Библию, сказал: "Я встретил там одного подлинно великого человека. Это Наполео-- Моисей. Смотрите, какой был ловкий парень". [смеется] То есть вот такое дело. Моисей был тоже парень не промах. Не, он личность интересная, но говорить о том, что однозначно таки Бог- Не однозначно. Бог ему дал, да? Такое дело. Что там кому Бог давал. Ну, задачи он свои выполнил. Он вел народ, он дал закон. Безусловно, если рассматривать с наполеоновской точки зрения, он выполнил задачу, которую для себя поставил, и был величайшим лидером всех времен. Даже с Наполеоном не сравнить. Это безусловно. А что касается Исаии, то Исаия Моисея не упоминает вообще. Вот удивительно. И он как-то все время говорит только о Боге, о народе его и об своих вот этих вот картинах, то картинах разрушения, то картинах процветания. И для него карти-картина общения людей с Богом, она иная. Он непосредственно, ему не нужен Моисей и храм ему не нужен как место посредничества. И уж конечно, не нужны эти левиты и жертвоприношения. Над этим он вообще смеется. И он это все высмеивает и развенчивает. Более красноречиво, чем он, никто этого не делает. То есть он общается с Богом напрямую. И, может быть, он призывает людей узреть Бога напрямую. Но кто это способен сделать? Вот Исаия. А? У него был сильный канал, просто он не понимал, зачем ему усложнять способ. Сильный канал и слабый пиарщик. Такой вывод мы делаем. [смех] Да. Погнал на свое время. Любой пророк время обгоняет, конечно, и любой религиозный деятель крупный намного-намного идет впереди своего времени. Я не считаю его разным абсолютно, у каждого человека есть такие. Может быть, может быть, может быть. Тут я даже не буду спорить. Мне кажется, это утопия, но сотни людей, куда более достойных, чем я, видели в этой, в этих картинах как бы некий идеал, к которому следует стремиться, к которому надо приблизиться. Вот. Слово "коммунизм" очень опошлено, как все в двадцатом веке. Помните, мы говорили с вами и про символы, да? Про пионерский значок. С этим лысым хреном. Который на самом деле великолепный каббалистический знак. Свастика, которую во что превратили нацисты. Серп и молот - великолепный знак, да, победы над, э-э, пространством и временем и знак бессмертия. Тоже как воспринимается, как что-то такое смешное. Серпом по молоту, да? Вот он молот, вот он герб, вот он серп, вот советский герб. Хочешь жни, а хочешь куй - все равно получи рубль. То есть это все или кровавое, или такое дерьмовое, предмет насмешек, да? И слово коммунизм так же. А коммунизм же слово монашеское и означало такое совместное житие, когда вот все будут равными, все будут братьями, никто не будет ревновать друг друга, никто не будет забирать друг у друга. Это тоже некая такая утопия, вот, коммунистическая в первозданном смысле, да? Когда вот каждый будет жить радо-- ну, правда, там нет места женщинам. Ну, может быть и- Вот это глупо. [смеется] Ну, чем старше я становлюсь, тем я более по-иному смотрю на идею коммунизма. Раньше она мне казалась абсолютно абсурдной. Как без-- а теперь я думаю. Но я все еще думаю, что это абсурдно. Да, я думаю, что это абсурдно. Вот. Недалек тот час, я вас оповещу, когда я вам скажу: а вы знаете, что-то в этой идее есть. [смеется] Но эти-то люди расставались с теми, теми вещами, которые казались соблазнами молодыми. И Исайя был молодым. Да, вот такая это штуковина. Ну что, Исайю разобрали. Разберем-- сколько третий час у меня часы встали? Девять. Ну что же, на Иеремию нет времени. Давайте я вам скажу про-- да, ну, Иеремия это, собственно, что Иеремия? Ну, был такой. Да. [смеется] Да. Не, э-э, плач - это неверный перевод. Тоже, кстати, один из класси-- никакого плача там нет. То сочинение, которое мы знаем как Плач Иеремии, да, или, там, Lamentations, да, ламентации, стенания. На самом деле называется Эйха, это просто по первой букве. Ну, перевод ничего нам не дает. Я вам хотел принести оригинал, но потом как-то пожалел вас. Это даже другой жанр. И видите, он даже стоит в другом, э-э, разделе, не там, где идут пророки, да? А книга Плач Иеремии, она совершенно в другом разделе, да? Обратили внимание? То есть это другой жанр литературный. Называется на иврите Эйха. Эйха - это просто первое слово. Первое слово в ориги-- в переводе "как". Да, как одиноко сидит город, некогда многолюдный. Ну вот, так сказать, Эйха на Флаг Абера, как пала низко столица. Это интересная штука. Мы говорим Плач Иеремии. Да, блин, он плачет, он скорбит. Город разрушен, всему звез-- капец. Там страшно. Вы читали, да? Люди там- Сидят на земле без молока став- Да, да. Дщери- И богачи- Дщерей жалко особенно, да. Богачи, там одевавшиеся в багряницу, они там жмутся к навозу. И те, кто ел сладкое, теперь ест дерьмо. И руки матери варят ребенка в пищу. Такая умильная картина. В общем, конец. Ужас, смерть и запустение. И мы думаем, вот когда человек оплакивает разрушение своего родного города, да, и разрушение храма, крах всего того, ради чего он жил, его народа, его цивилизации, его страны. Ну как он должен на это реагировать? Что должно исторгаться из его души, да? Вот он-- а кричат, да? Что-то бессвязное бормотать. А это отточеннейшее литературное произведение. Это шедевр плача. И сделано это по всем правилам библейской риторики, о которой я вам говорил. Тут, сколько тут глав, посмотрите-ка. Да. И деление на главы в нашем переводе, который идет с греческого, да, оно, э-э, более-менее совпадает с еврейским. Что невозможно усечь в переводе, что каждая глава состоит из, как правило, двадцати двух стихов. Вы обратили на это внимание? Сколько стихов в каждой главе? Двадцать два или шесть, или два. Ну, одна есть, там, двойная как бы, да? Тройная. Тройная. Двадцать один. Значит, должно быть по двадцать две в каждой, верно? По двадцать две. А двадцать два - это что? Число букв в еврейском алфавите. То есть у него каждая глава построена так. Он начинает ее с буквы алеф, следующий стих с бет, потом гимель, да? Да. То есть это, э-э, триумф такого версификаторства и стихотворческой техники и с плачем, воплем, рвущимся из души ничего общего не имеет. Тут надо сидеть, высчитывать, да? То есть это холодный расчет такой вот, э-э, тут, может, больше даже математики, чем поэзии. И тут не столько много искреннего чувства, сколько есть желание показать, как я здорово умею плести словеса. Да, это совершенно так оно и есть. И каждая глава так сделана. Вот. В этом смысле это совершенно уникальное произведение. Больше нет такого в Библии. Но никакой перевод, ни английский, там, ни русский не даст этого ощущения. Но вот это надо знать. Да, поэтому когда я сказал об этом людям Васильева, ну, не ему там сказать, к небожителям никто же доступа не имел, но я дружил с одним из актеров, я об этом сказал. Он сказал, что я никому об этом на репетиции говорить не буду, потому что это ж слово Божие. И нет. То есть это разрушит все то, о чем говорилось раньше. Во многой мудрости, многой печали. И славны те девы, вид с чаем, которые ходят слушать бородатых, каковые бородатые разрушают стереотипы. А, жесточайшие ограничения в тексте, да, вот так писались сонеты, так писались, там, терцинами так писал Дант, да. Человек сам себе ставит изначально задачу поэтическую и потом ее решает и видит, как блестяще задача решена. Такой блеск отточенной техники и чувство минимума, и чувство минимума. Вот такая штука. Значит, он нигде от этого не, а, не отступается. То есть, вот книга Иеремии - это тоже вот Иеремия, да? А это уже его отдельные- А вот неизвестно, он ли это. А? Нет, не плач. Он не плач? Нет, совсем не плач. Он называется словом эйха. И что это? Как? Просто как по-первому слову. А, по первому слову. Да, как низко пала столица. А почему так перевели? А это не ко мне вопрос. Это вот Надюшкин отдел заниматься переводом. Да. И трансфером, да. Это вот их это же. Не знаю, почему так пере-- они переводили это по смыслу. Им показалось, что тут такой вот плач. Но тут есть плач, да, но мне кажется, здесь гораздо больше выражений искусственных, да? И искренность, они-- я вообще не знаю, как можно искренность совместить с укладыванием в такую заранее заданную изящную и искусственную форму. По-моему, это вещи одна противоречащая другой. Разве нет? Танюха, скажи как стихотворец. То есть он такой был гениальный и от Бога поэт, значит, ну. Да. Пушкин-то мог так вполне себе, если бы захотел. Пушкин таких штук не проделывал. Ну, все равно, когда молодые российские, он же, он же- Не, это, это стилизация. Но, как сказано замечательно в фильме "Место встречи изменить нельзя", Кондрат Филимонович таких паскудных штук сроду не проделывал. Да, Пушкин демонстрировал технику, но не таким образом. И для него никогда демонстрация техники, хотя он любил пофастаться, да, она никогда не была самодовлеющей задачей. А здесь это именно самодовлеющая задача. Он берет некий материал и говорит: ребята, как я скорблю. Сейчас я вам покажу, как я скорблю. То есть сочинение на одну тему. И более того, в заданной технике и в-- выполненная в манере, которую могут оценить только избранные мастера, только избранные. Вот это уже совсем не вопль на площади. Стихотворение. Вот это чистая литература, вот это узкая прослойка, далекая от народа. Это те интеллектуалы, которые способны, во-первых, понять прием и оценить, как здорово человек приемом владеет, отдать ему должное. Ну, сколько таких было веовременно? Наверное, с десяток. Все равно звучит красиво. Но, но звучит красиво, но как только становится виден прием, падает цена всех вот этих его, да, этих всех стенаний, да. И тогда уже не веришь ни матерям, которые этих детишков там, да, едят. Сокрушил камнями зубы мои и покрыл меня пеплом, удалился мир от души моей. Я забыл о благоденствии и сказал: я погибла сила моя и надежда моя на Господа. По мысли о моем страдании бедствием, о моем полыни и желчи. Но как-то оно вроде и ничего. Но когда понимаешь, как он это сделал. Вот так. Иеремия был гений усификации, но человек был сложный, сложный, и его должность духовного отца народа наложила на него тяжкий отпечаток. Он пережил больше, чем Исайя. Одни цари на него гневались, другие его возвышали, третьи языческие, наоборот, счет его, как раз его враги-то главные его и возвысили, да? Навуходоносор оставил его в живых, дал ему денег. Получается, что он как бы коллаборационист. А почему? Он же как-- он, Иеремия, предрекал в своих стихах гибель Иерусалима. И народ сказал: видишь, гад ты, сотрудничал. И вот теперь твои-то тебя и награждают. И в конце концов, все от него отвернулись. Он ушел с какой-то частью народа в Египет. Говорят, ушло все десять колен, и следы их потерялись. Эти десять колен израилевых ищут до сих пор и находят в самых разных местах: в Китае, в Перу, на русском Севере, да. Но, как правило, находят среди богатых мест. Да. Говорят, у него ковчег с собой был. Ковчег завета? Не, не. Там он, кстати, все там эти самые халдеи, как он их называет, изломали. Он настолько не любил ассирийцев, что он их не называет ассирийцами и вавилонянами. Они же на самом деле это частью ассирийцы, а частью вавилоняне. Он их называет не их этнонимом, да, народным, а он называет их халдеи, колдуны, колдуны, злобные идолопоклонники. Ну как если бы в официальной бумаге времен Отечественной войны писали бы: фрицевская армия номер двадцать восемь в результате тяжелых боев заняла наш город Смоленск. Фрицы продвинулись, да, проклятые гансы. Ну вот он как-то так делает, ненавидит народ этот. И он описывает, как они там надругались над храмом, как они все там изломали и забрали. Ничего, конечно, он вывезти не мог. Да и кто он был такой? Он ушел по преданию с десятью коленами в Израиль, израилевым в Египет, и там вроде бы по каким-то косвенным данным есть свидетельства, что он и там, значит, народ обличал в нечестии, а скорее всего, он просто хотел продолжать оставаться лидером народа со всеми последствиями. Его побили камнями свои же. Поскольку там уже были люди, которые-- евреи, жившие в Египте давно, и для них Иеремия был никто, а он был, наоборот, вестник зла и злосчастья, который, значит, сказал, что Иерусалим пал и сожжен, и храм сожжен. Люди пришли и сказали: вот, а этот все предрекал. А это кто такой среди вас с бородой? Это Иеремия. Он давно говорил о том, что ох, ну. И вот там-то его и-- то есть судьба его довольно печальна. Иеремия сказал одну фразу, которая вошла в еврейский фольклор и не выходила оттуда никогда, ни единого разу. Если забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя рука, если я тебя забуду, Иерусалим. Значит, когда его упрекали в том, что он свои интересы отстаивал, что для него Иерусалим не важен, а для него важно оказаться правым, то он говорил, как он скорбит о Иерусалиме, и сказал эту знаменитую фразу: "Если забуду тебя, Иерусалим, пусть забудет меня, отсохнет десница моя". И он же, этим мы закончим про Иеремию, будучи спрошен. Вот интересный он человек. Я не знаю, как поступил бы Исайя в этой ситуации. Но это домыслы мои. Но вот либо я с вами поделюсь, раз уж вы все равно пали жертвой теологических спекуляций, то не могу не скрыть от вас или скрыть. Не надо, да? Значит, храм-то сгорел, Иерусалим был взят. Но Иерусалим-то ладно, если бы, например, эти халдеи храм не ломали, так и Бог бы с ним. Но они ж как раз его изничтожили. И как же Бог может это допустить? Спрашивали все у Иеремии: Иеремия, отец наш, объясни, вот как это может быть? И тогда раздались впервые голоса о том, что завет народа с Богом расторгнут. Завета народа с Богом больше нет. А для иудаизма как для доктрины - это конец. И что ему надо было отвечать? Вот что бы Исайя ответил на эти слова, я не знаю. А Иеремия выбрал интересную штуку. Он придумал ход. Сказал: а вы как думаете, это что? А народ ему и говорит, ну, устами лучших своих представителей: мы думаем, Иеремия, что это конец истории, это развод Бога с нами. То есть вы помните, да, эту метафору знаменитую, когда израильский народ - это некая дева, которую Бог как супруг взял там из дерьма и блевотины, отмыл, умастил, одел в нейлон и гипюр, а она, значит, блудодействует и всячески мужа своего позорит и поносит. И вот, значит, за этот самый блуд, то есть за идолопоклонство и отступничество, все эти несчастья. И, значит, божественный супруг свою гнусную жену отсылает, разводится. Но он все грозил, грозил, Бог-то устами пророков, но не делал. А вот когда горит храм, они говорят: вот, вот в огне храма мы увидели гет. Слово гет - разводное письмо, которое Бог дает своему народу. Завет закончен, Бог нас больше не любит, не покровительствует нам. И как бы наша, наша история кончилась, и жизнь наша кончилась, и жить нам незачем. Но это коллективное самоубийство или коллективная ассимиляция. И он ни того, ни другого не хотел допустить. И он сказал: не, ребята, все не так. И придумал интересную концепцию. Очень спо-- разве он мог предвидеть? Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Это тридцать первая глава Иеремии, она входит в первые восемь. Исайи. Да. В то время, говорит Господь, я буду Богом всем племенам Израилевым, а они будут моим народом. Еще ж был трайбализм, то есть племенная рознь среди евреев. Племя Иуды против Ефрема, те против Дана, те против Вениамина. Он еще и с этим боролся. Потом это, конечно, было все изжито. Сейчас евреи представляются таким единым блоком, которым никогда не были. Но этот миф евреи предпочитают не разрушать. Они предпочитают выглядеть сплоченной нацией, чтоб боялись. Так вот, любопытно. Всем племенам Израилевым. Они будут моим народом. Так говорит Господь. Народ, уцелевший от меча, нашел милость в пустыне. Иду успокоить Израиль, иду успокоить Израиль. Издали явился мне Господь. Это мы где-то слышали. Издали явился мне Господь, да, Даниэллан? И сказал: любовью вечной я возлюбил тебя и потому простер к тебе благоволение. Я снова устрою тебя, и ты будешь устроена, дева Израилева, и девство твое восстановлю, как в Калифорнии. Это от себя. Снова будешь украшаться тимпанами своими и выходить в хороводе веселящихся. Снова разведешь виноградники на горах Самарии. Виноградари, которые будут разводить их, сами будут и пользоваться ими. Ибо будет день... И так далее. Тринадцатая глава. Тогда девица будет веселиться в хороводе, юноши и старцы вместе. И изменю печаль их на радость, и утешу их, и обрадую их после скорби их, и напитаю душу свою священным током. Тд, тд. И пятнадцатый. Так говорит Господь. Город слышен в Раме, город такой. Голос слышен в Раме, вопль и горькое рыдание. Рахиль, праматерь, плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет. Так говорит Господь: удержи голос твой от рыданий и глаза твои от слезы, ибо есть награда за труд твой, и возвратятся они из земли неприятельской, и есть надежда для будущности твоей, говорит Господь. Возвратятся сыновья твои в пределы твои. И далее. Двадцать девятый. В те дни уже не будут говорить: отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина, но каждый будет умирать за свое собственное беззаконие. Кто будет есть кислый виноград? У того будет на зубах оскомина. Вот наступают дни, говорит Господь, когда я заключу с домом Израиля и с домом Иудиным Новый Завет. Какие большие следствия маленьких причин. Не такой завет, какой я заключал с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской. Тот завет мой они нарушили, хотя я оставался в союзе с ними, говорит Господь. Но вот завет, который я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон мой во внутренность их и на сердцах напишу, и буду им Богом, они будут моим народом. Вот так. Итак, впервые возник термин Новый Завет. Сначала термин. И совершенно не в том смысле, как мы видим, как его потом стали употреблять. Абсолютно не в том. И сказал это, конечно, никакой не Павел, и не Матфей, и не все эти ребята. Слабо им было. Это мог сказать только человек, обладавший громадным авторитетом в народе. То есть это тоже религиозная революция. Исайя никогда такого не говорил. Вот как бы отреагировал Исайя, если бы при нем храм сожгли? Я не знаю. Но это ж только домыслы. Иеремия придумал такую штуку. На то время она гениально работала, народ утешился. А как потом возникла интересная фраза Новый Завет, и сколько эта фраза принесла в мир нового и интересного, и сколько страданий тому самому народу, о котором так пекся Иеремия. А что, если бы его не было? Не думаю. Ни из чего это не следует, ни из чего это не следует. Вот он сказал про Новый завет. Такая же, знаете, потом, спустя лет девятьсот, встала перед мудрецами, которые разрушили второй храм. Тот еще только первый, но они уже тогда про Новый завет ничего не говорили, потому что хорошо видели последствия. А они сказали: ну и что? Ну и подумаешь, храм. А и хрен бы с ним. Храм - это стекляшки, деревяшки, железки, золото. Ну и ладно. А вот не в этом дело. А дело в том, что среди нас пребывает присутствие Божие, и надо готовиться к новой совершенно жизни. И сейчас вместо жертвоприношений будет молитва, а вместо крови жертв - учение и так далее. И полностью переменили. Ну, они по-нас-- по-честному переменили все. И так возник тот образ жизни евреев, который продолжается более-менее до сих пор, две тысячи лет. А вот это где в Талмуде зафиксировано, что после разрушения Второго Храма- Да. Ну и потом и в Талмуде. Сначала до Талмуда, а вот потом уже и в Талмуде это все закрепилось. Талмуд - это как бы манифест победившей этой концепции мудрецов. Да. Которые называли себя прушим, особо чистые. Греки их называли фарисеи. Эти самые прушим ненавидели и отрицали всякую ересь, особенно простонародную, плебейскую. Это они сказали: из Галилеи разве может выйти что-нибудь доброе? А из Галилеи же пришел парень с рубанком. Поэтому их-то он сильно не любил. Фарисеи были людьми учеными, а он нигде не учился. Отсюда он против фарисеев все время так. И фарисеи вошли в международный фольклор как символ лицемерия, э, злобности, двоедушия. А ничего похожего. [смеется] Совершенно четкие, цельные люди, которые что говорили, то и делали. У них были недостатки, но совсем другие. Такая любопытная штука. Знал ли Иеремия, какие следствия будет иметь его термин Новый завет? Ну уж, конечно, нет. И менее всего, конечно, он говорил про ту секту, которая возникнет позже. Хотя, разумеется, христианская церковь однозначно толкует, что Иеремия предвидел и Исайя, да. Но вот видите, все зависит от истолкования, все зависит от исто-- от истолкования. Если не отдаляться от текста реального как текста и не придумывать к нему наворотов, то понятно, в каком случае, в каком, какой ситуации он это сказал. Да, он это сказал, чтобы утешить. Как там, помните, да? Танюша любит эти слова. Ныне явился мне Господь, я иду утешить Израиля. Ну вот, то есть он выполнял конкретную задачу. Иеремия, отец наш, скажи нам, и он их утешил. О том, что не переживайте. Да, этот, но он же не может сказать, храм не разрушен. Ну, это ж факт. Храм-то сгорел. Ну что ты будешь говорить? Что нет, вам кажется? Да, сгорел, говорит он. Ну и что? Это же Старый завет. А теперь будет новый. Да, та блудодейная жена Израилева, она закончила свой путь, сгорела в пламени, а будет новая дева, танцующая на грании. И завет будет новый. То есть он, он-то революцию эту сделал, но хотел вернуться на прежние рельсы. И масштаба мышления Исайи не было у него, чтобы совсем по-новому. Такого нет. А Старый завет откуда и где он что-то упустил? Сам термин старый или ветхий, обветшавший, вышедший из употребления завет, это так стали христиане именовать текст еврейской Библии после того, как свои книги, незначительные по объему и гораздо менее интересные, стали именовать Новым заветом. Понятно? Завет имеется в виду это то, что Моисей получил- Ты имеешь в виду корпус книг? Нет, нет, я имею в виду- Текст книги- Не-не, не. То есть относительно вот это, ну, жена Израилева, которая- Ты имеешь в виду книги или концепцию завета? Концепцию. Концепцию завета с точки зрения Иеремии. Закончился один завет, начался новый. И раввины это очень не любили. Ну, старый завет, давний, что это такое? А раввины не любили этих слов. Они не-не афишировали слово о том, что есть фраза про Новый завет. Они говорили завет новый, и он никогда не прерывался. А когда сильно умные говорили: а как Иеремия? Ты помолчи. Про Иеремию слышал? Да. Вот сиди, помолчи. Мы потом обсудим. То есть это, э-э-э, нельзя было выбросить, потому что это канонические слова, но немногие знали о них. И кто бы их вытащил, если б не Павел? А почему христиане вообще сохранили Ста-- Ветхий Завет? Они могли его переписать- Они никак не могли. Они мыслили себя как продолжение еврейской традиции. Как это не могли? Они мыслили себя, как, э-э-э, как сказал Иисус: я пришел к заблудшим овцам дома Израилева. То есть он мыслился как революционер, как обновитель веры, которых тогда, кстати, было к хренову прорва. И он ничем от них не отличался. И он не употреблял термина Новый Завет, и в Писании он не был начитан. А вот Павел это знал. И вот он-то уже придал доктрине законченность, и он вытащил за те-- а куда ж денешься? Написано в Иеремии. И он сказал: вот Новый Завет. А что такое Новый? А вот эти наши новые книжки. А в этом менталитете первых христиан не было какого-то обвинения в адрес, что после же Иеремии надо бросать эти места? Ну, смотря у кого. У Иоанна очень четко, у других поменьше, но, в общем, да. У Павла есть очень злобное Послание к Евреям, где он говорит: ребята, покайтесь, падлые, а если что, не обижайтесь. Там оно заканчивается хорошими словами о том, что и помните, что если бесполезная трава, то она выдергивается и сжигается пахарем на меже. Но я-то, впрочем, говорю вам, братья, не в укор, а так, просто как братолюбное наставление. Ну что, мои дорогие, про Иеремию мы сказали и про Исаию мы сказали. Выполнили мы программу минимум. Все главное, что сказали эти замечательные ребята, я честно осветил. И мечи на орала, и Новый Завет, и про стихотворное мастерство, про книжку Эйха, которая Плач Иеремии, да? Э-э-э, все мы рассказать успели. Про Иеремию сделан был фильм, э-э-э, американский. Вот у них есть такая экранизация библейских персонажей. Там у них есть и Моисей, и Иосиф, и Соломон, и все эти люди. А Иеремия у них такой страдающий персонаж, такой диссидент. Он, значит, борется с властью неправедной, вступается за народ. Его там бросают в тюрьму. Это реально было. Тут написано в книге Иеремии, как он там страдал. Заточали его в темницу, вот, и он сидел там по-честному, он выходил. То есть он, видимо, тоже был человек несгибаемый, и о нем можно говорить, как о всех остальных пророках в терминах. Он был готов умереть, не отступиться. Но если он действительно принял смерть мученическую от своих же, что может быть ужаснее? Тогда его судьба еще тяжелее, чем у Исайи. То есть он видел крушение всего образа жизни своего и вот от своих, ради которых он и жил, и принял смерть. Э-э-э, видите, пророческий чин мало дает человеку радости, э-э-э, но зато дает бессмертие. Так что кто из вас задумается над пророческим служением, да, имейте это в виду. Такие дела. Какие у вас вопросы, мои дорогие, по поводу пророков Иеремии, Исайи? Про Езекииля мы не сказали, но что нам Езекииль, когда у нас тут Шемдемир. Прочего Езекииля у нас на следующей программе. Тем более
