Мы, применяя ту технику, которую вот за эти два разбора библейских текстов, за два-три усвоили, сейчас попробуем посмотреть поэтов, которые писали на глубокие или, если хотите, высокие темы. И поэтов мы отобрали самых лучших. Все там эфиопы, шотландцы, немец Фет, разный Тютчев. Значит, смотрите, великие поэты, цвет и радость русской литературы, обращаются к высоким сюжетам, иногда прямо к библейским, иногда к, скажем так, философским, теологическим, которые требуют размышления и полета мысли, ну и фантазии, конечно. И вот любопытно посмотреть, как это все в великой поэзии преломляется. Кто из вас до сегодняшнего дня читал сцену Фауста с Мефистофелем? Не все. Это хорошо. А сцену, э, Фауст в аду? Тем менее. Вот и здорово! Значит, тем более будет любопытно. Начнем со ст-- сравнения, мы же с вами учим все сравнивать, двух стихотворений с одинаковым названием Пушкина и Лермонтова. Их обычно соотносят, да, как бы после Пушкина всегда вторым поэтом русским считается Лермонтов. Ведь это совершенно неправильно, и никто его при жизни вообще при всем, до советских времен, одним словом, никто Лермонтова вровень с Пушкиным, конечно, не считал. Это потом стало так восприниматься. Единственно по причине того, что Лермонтов не любил государственную власть, не любил самодержавие Николая и уехал на Кавказ и умер на дуэли. Но это все, все с Пушкиным в один ряд, все остальное совершенно разно. Чтобы понять, каков был Лермонтов, надо прочесть коротенький его стишок под названием "Прощай, немытая Россия". Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, преданный им народ. Вариант: послушный им народ. Быть может, за стеной Кавказа сокроюсь от твоих пашей, от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей. Немытая Россия - тут все понятно. Но стране, в которой высокая духовность, мыло не нужно. Это правда. Россия не выпускала своего мыла до тысяча девятьсот двадцать девятого года. Это к слову, про духовность и про мыло. Да, немытая Россия — это жесткое выражение. Вообще человеку когда напоминают о том, что он воняет, это, наверное, самое тяжелое оскорбление, да? Верно? Страна рабов, страна господ никакого объяснения не требует. С этого времени, со времен Лермонтова много ли изменилось? Я думаю, почти ничего. А кто такие мундиры голубые? Жандармы. Жандармы, это конкретно жандармы. Александр Христофорович Бенкендорф, первый шеф жандармов, шеф третьего отделения личного Его Императорского Величества канцелярии, учредил для них небесно-голубую форму. Интересно, что сталинское ВД носило тоже голубые канты и голубые лампасы. Вот цвет небес им полюбился. Они, видимо, считали себя посланниками богов. Мундиры голубые — это жандармы. Впервые введенная за всю историю России спецслужба с неограниченными полномочиями. Кто страдает от спецслужбы в первую очередь? Свободомыслящие. А Лермонтов был из таких. Ему это совсем не нравилось. А ты послушный им народ. Ну, все понятно. Народ любит свои спецслужбы. Ни одну институцию народ не любит так, как спецслужбы. Это наблюдалось всю историю России со времен Николая и по нынешние времена. Народ преданно любит спецслужбы. В этом смысле Бенкендорф великолепно угадал. Именно свою жандармерию народ обожает и считает, что она его главная заступница. Да? Лермонтов сразу был прав. Быть может, за стеной Кавказа сейчас это неактуально, хотя вот сейчас в последний момент за стеной Кавказа можно укрыться. То есть это уже не Россия, да, это уже край, объявивший России войну на отделение и, видимо, отделится в самом ближайшем будущем, судя по интенсивности войны. Но тогда Россия, конечно, Кавказ давила и придавила, поэтому укрыться за стеной Кавказа и дуали было реально. Тем более Лермонтов ехал в действующую армию. Да, девять раз ходил за линию фронта, два ранения, боевой офицер. А вы говорите, стишки писал про Демона. Да, лично зарезал шестнадцать человек. Вот такой был парень, командовал группой, которую сейчас бы назвали спецназом. Сам это называл он всяким сбродом. То есть был такой отряд особого назначения, шастали по тылам. Интересная судьба у поэта, да? Такой был парнишка и все писал поэмы Демон. Сокроюсь от твоих пашей. Ну, паша, такой турецкий титул, намек на российскую азиатчину. Все, кто не любит Россию, всегда говорят, что она не Евразия, а Азиопа, и всякая азиатчина всегда воспринимается в поношение, да? Отсюда и паши. От их всевидящего глаза, от их всевидящих, всеслышащих ушей. Все понятно, что достала его Россия, да, и от чего он уезжал в ту жизнь, которая казалась ему ну хотя бы более вольной. За, по-моему, неделю, если я не путаю, еще до смерти написал он проникновеннейшее стихотворение, совершенно четко понимая, что он помрет не сегодня-завтра. Во-первых, он воевал в таком роде войск, который гиб больше всех, но это потом назовут фронтовой разведкой. То есть самые отчаянные головорезы. Вот они уходили, никто вообще не знал, кто вернется. Ну по тылам, попали в засаду и труба. Никто же не выручит. Надежда только на собственные штыки, кинжалы, на храбрость, на наглость, на взаимовыручку и владение оружием. И он понимал, что он помрет. Садись, Леночка. И тем более он сам смерти искал и вызывал. Мартынова дважды совершенно не вызывалось никакой необходимости. Это предчувствие смерти. Он пишет стихотворение и уходит от всякой политической, скажем так, проблематики. Но давайте сначала прочтем, как он относился к родине в целом, да? А уж потом... Родина, да? Удивительно. Начинается оно удивительными словами: "Люблю отчизну я, но странною любовью". Эту фразу распрострачили на цитаты о том, что все любят странною любовью. И как, к сожалению, очень часто бывает с классическими словами, совершенно затаскали до полной неузнаваемости и отвращения. Но если вдуматься в первую строку, это очень удивительное объяснение в любви, да? Люблю отчизну я, но странною любовью. Не победит ее рассудок мой. Это он с кем спорит? И кто спорит с ним? Он спорит с Тютчевым насчет того, что умом Россию не понять, аршином, в общем, не измерить, у ней особенная стать - в Россию можно только верить. [смеется] То есть Тютчев не возражает, что умом эту страну не понять. То, что нельзя понять умом, называется безумным. Но об этом прямо никто не говорит. И Лермонтов как бы очень интересно проводит грань между страной и державой, хотя все это, как правило, отождествляют. Сейчас, пардон, отвечу. Не победит ее рассудок мой, ни слава, купленная кровью. То есть главное, чем гордятся все записные профессиональные патриоты. Ни полный гордого доверия покой. К чему доверие? Я думаю, да, доверие к власти, а власть дове-- доверяется покорному своему народу. То есть между ними как бы некий такой договор взаимный существует. Почему гордого? Как вообще доверие может быть гордым? Гордый как самоуверенный, как высокомерный, как гордая красавица, да? Гордая страна с гордостью взирает на соседей, у вас мятежи, у нас стабильность. Мы, как говорил тут один замечательный парень, Россия - островок стабильности. Не помните в начале кризиса? Замечательный кадр. Ну готовый клоун. Вот. Сейчас это уже не островок, а целый материк стабильности. Полный гордого доверия покой. Пренебрежительно высокомерное отношение страны. Ни темной старины, заветные предания. Темной старины. Никто не знает доподлинно, что оно там было. Ни шевелят во мне отрадного мечтанья. Значит, все то, чем обычно гордится, ну, скажем так, со школы человек в родной стране. Ни слава, купленная кровью, ни полный гордого доверия покой, в том числе территория. Как Пушкин писал: от финских хладных скал до стен недвижного Китая стальной щетиною сверкая, не встанет русская земля. На что Вяземский сказал ему: географические фанфаронады наши, от мысли до мысли пять тысяч верст. То есть был спор. Вот Лермонтова это вообще не возбуждает, он даже не встревает в спор между двумя великими. А он говорит: мне вообще пофигу это все. Это не шевелит во мне отрадного мечтанья. Не возбуждаюсь я, когда читаю Карамзина или Щербатова про историю России. Пушкин гордится шестисотлетним дворянством, когда тягался с поляками нижегородский мещанин. А ему все равно. Он как-то становится на какую-то странную позицию, такая, как бы над схваткой, над страной. Тут дальше мы ожидаем развития этой мысли. В смысле, какая это задница, эта страна. Вместо этого он говорит: но я люблю, за что, не знаю сам. И дальше говорит вещи душевные, лирические, пейзажные, и совершенно уходит от, э, воинской славы, от побед, от знамен, от пушечного грома, там, кровавых штыков, от освободительной миссии. Это его абсолютно не колышет. А говорит он о вещах самых-самых простых, тем более, что он же совершенно городской. Где он это все видел? У него же какие-то мимолетные впечатления. Ну Тырханы. Он был бабушкин внучек, да, как-то он там выезжал, что он там с мужиками, там, да? Нет, красотища-то да. Ее степей холодное молчанье. Немного он и путешествовал. Ее лесов безбрежных колыханье, разливы рек ее, подобные морям. Проселочным путем люблю скакать в телеге. Очень странное удовольствие для бабушкиного внучка. И взором медленным, пронзая ночи тень, встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге, дрожащие огни печальных деревень. Да? У Блока будет что-то похожее, да? В любом случае в телеге не поскачешь однозначно. Нет, нет, поедешь, да? Причем тряско. Скакать, если подскакивает, да. Две пары колес на оси и доски практически, там без рессор, без всего. Скакать на телеге - это пытка. А вот он подскакивает на проселочной дороге, да, но даже это ему в кайф, когда он подскакивает, отбивая задницу, это ему тоже мило. А вздыхая о ночлеге и, видимо, ночуя в поле, не лишаяся- Он вообще это все делал или это он фантазирует так? Ну, может, пару раз приходилось ему подростком, так он не любил этих вещей. Ну вот, а как же он вообще пишет тогда? А разве поэт пишет только о том, что с ним происходило? Ну, так или иначе. Ну, трудно мне сказать. Люблю дымок спаленной жнивы. А как ты можешь любить то, чего ты не знаешь? Не пробовал и не пытался. Иногда к тому и любишь, что не знаешь. Да. [смех] Нет, одно дело, если он скакал, вот и ему действительно вот настолько не нравится- Поэтому он и великий поэт. Нет, но это же-- нет, ну как ты можешь говорить: ой, я так люблю жизнь на Марсе. Ну, это поэт. Нет, это не жизнь на Марсе. Ну я утрирую. Стивенсон никогда не плавал по морям и не видел пиратов, однако описал их лучше всех. И все хрестоматийные описания пиратов ведут из "Острова сокровищ". Высоцкий никогда не был на войне. Высоцкий не воевал, не был в лагере, не сидел. Но люди убеждены, что он, конечно, воевал. Он, конечно, сидел, он ходил на дело. Вот он так написал. В этом и есть сила поэзии. Если б поэт писал только о том, что лично пережил, это была бы грош цена. А Булгаков видел сатану? А как его описывает зараза! Это то же самое. Иное. Это то же самое. Это поэтическая фантазия. Только здесь она на пейзажном приро-- уровне, там на пиратском, у Стивенсона. У Александра Дюма про мушкетеров. Где он видел этих мушкетеров? Не, не. С пиратом я согласна. Там вот когда ты говоришь про какие-то чувственные вещи, которые, ну, кто как себе чувствует- Духовной жаждой томим, в пустыне мрачной я влачился, и шестикрылый серафим на перепутье мне явился. И что? Если бы Пушкин реально видел бы это. Ну, подожди- Он вообще никогда не стал бы поэтом. Так же и здесь. Мы разберемся, что тебя смущает? Откуда мы знаем, что Д'Артаньян никогда не был в провинции? Не, он был. Он не был в провинции. Он был. Но- Он ездил по проселочным дорогам. Я не знаю. Видел леса, поля. Почему- Леса и поля он, безусловно, любил. Во-первых, как он описывает проселочную дорогу, видно, что он не очень хорошо ее знает. Удивительно, что- Опять! Для него, Барчука, становятся любимыми и значимыми в родине вещи, ну, которые мы бы там ожидали от какого-нибудь крестьянского поэта, да? А он, кстати, боевой офицер, как я вам рассказал про славу, купленную кровью. Ничего. Вот что его привлекает. И на холме средь желтой нивы чету белеющих берез. Великолепный образ. Ну, березки, Россия. С отрадой, многим незнакомой, пишет он как помещик, я вижу полное гумно. Да, этими словами, как вы помдете, обратился Владимир Вишневский к одному корреспонденту. Да, он сказал: "Я вижу полное гумно". Избу, покрытую соломой. Есть очень злобные люди на свете, да. Это ему не нравится, женщинам. С резными ставнями окно. Такие деревенские, да, мужицкие виды его впечатляют. Очень непопулярно для того времени. И в праздник вечером росистым смотреть до полночи готов на пляску с топаньем и свистом, о ужас, под говор пьяных мужиков. Вот это пол-- тогда поэтизировать пляску пьяных мужиков ну никому в голову не приходило. Он же тяготеет к языческому началу, к той Руси, которая была до христианства. А тут об этом вообще ничего не сказано. Тут он, он не упоминает про ни церковь, ни крест. Нет, нет, я не к тому, что он противопоставляет язычество и христианство. Он тяготеет, он, он говорит о том, его, его прет от этого, от этой языческой мучительной брутальности российской. Да даже и не брутальности, а просто вот такая вот- Пляска буйных мужиков, реальная природа. Под говор пьяных мужичков. Это же даже не мужиков и не топа, а под говор пьяных мужичков. Да, вот они выпили, а я думаю, что сказать им про язычество они предложат еще налить. Да и про христианство то же самое. Но заметьте, очень немногие русские поэты, описывая деревню, не описывали церковь. Да, как это красиво, там на берегу маленький храм или наоборот, величественный монастырь. Этот нет, ни слова. Но вот просто такая вот деревня, причем достаточно, по-видимому, бедная. Печальных деревень. И полное гумно вызывает у него умиление. Видимо, нечасто оно и бывает полным. Вот удивительный глаз у человека, да? Вот он видит радость и удовлетворение в вещах, которые, ну, от человека его круга мы никак бы не видели. Чтобы понять, что такое глаз, посмотрим на Некрасова. Некрасов был реальный помещик, зарабатывал миллионы, на журнале заработал миллион. Вот кто умел бабки делать. Это вам не Пушкин с Лермонтовым, любимцы ваши. И он как раз про хозяйство все знал. И вот он пишет стихотворение классическое "Несжатая полоса". Все поле убрали, но наш парень видит только одну несжатую полосу. Да? Значит, да, только не сжата полоска одна, да грустную думу наводит она. Остальные то, слава богу, убрали, а этот я не знаю, бухарь или что там он такое, пахарь, бухарь. Вашему пахарю моченьки нет. Да мочи-то ни у кого нет. Там все очень плохо. Ну конечно. У девяти десятых все нормально. Все обмолотили, слава богу, наварили самогону, да, сидят себе на вечерницах. Но нет, он пишет о страдании народа. Вот как интересно человек устроен, да? Что он видит. То есть на белой стене мы видим всегда черную точку.А это он именно это видит или просто у него знак протеста такой, что вот- Ну, у Некрасова- Все остальные вот- У Некрасова знак протеста, да. Он же все время страдает за народ, бедный. Да, именно вот- Страдает бедный за народ. Этот не страдает ни за кого и никого не жалеет по-честному, но просто вот он таким образом интересным видит. И вот когда он прощается с жизнью, с родиной, с Кавказом, с друзьями своими боевыми, со службой, которую он то любил, то ненавидел, с женщинами, которых он тоже как-то странно относился. Штришок. Пушкин пишет красавице в альбом: "Три грации бывали в этом мире. Явились вы, стало их-" Четыре. Лермонтов пишет своей красавице в альбом: "Три грации бывало в этом мире. Явились вы". Все три, а не четыре. И как вы ожидаете, отловятся после этого? Поэтому его и не любили. Галя даже не знает, как правильно. Абсолютно гнилостное, да. Вот он такой был парень. Значит, ему нравится девушка некая. Он пишет посвящение, где сравнивает пятигорских красавиц, за которыми ухаживал. За девицей Эмили молодежь, как кобели. У девицы же Надин был их тоже не один. Ну, чудный, чудный парень. Я даже не знаю, как назвать. Вот он- [говорят одновременно] Хороший намалевать. Вот такой вот парень, да. Ну, если начать комплимент женщинам, то что-- конечно, в сонмище ваших любовников я как двести три-- нет, двести тридцать восьмой по счету не могу на многое претендовать, но, зная легкость вашего нрава, пойдемте поговорим. Да? Ну, это, конечно, самый лучший путь к женскому сердцу. То есть на что вообще рассчитывал, а? Так он, наверное, в принципе ни на что и не рассчитывал. Не, он, ну как-- я даже не знаю. Он был человек изначально- Он был богат? Очень-- очень среднее, очень среднее. И он не представлял- Интереса никакого как жених. Он был маленький, невзрачный, правда, очень-- его фанатическая храбрость, его называли демоном. Реально, это его была кликуха. А он вообще здоровый был? Накачался. На голову. На голову вполне. А физически он был бабушкин внучок, был толстый, маленький, его мордовали дембеля. Он же учился в юнкерской школе, и там ему вламывали. Там дедовщина всегда ж была. И он накачался. И уже когда служил, никто его трогать не решался, потому что он быстрее всех выхватывал пистолет. Лицо-то он был красивое. Ну, на любителя. Но он был маленький, невзрачненький. Так может даже он и поэтому-то в принципе как бы и не старался. Он и старался, и влюблялся. Но вот он, вот такой вот он был ядовитый мужик по натуре своей. И вот один из-- одно из самых пронзительных стихотворений в русской литературе, когда он оставляет яд и ему наплевать, какое впечатление он производит. Он все время такой байронический, гордый, там, с кинжалом рассказывает, как он там обагрил свой, свою шашку кровью. А тут ничего нет. Вот он выходит и один вдруг беседует с небесами, но не как демон, не в этой маске своей демонической. Всю жизнь писал, главное дело своей жизни, по его мнению. Он пишет вот такое очень искреннее стихотворение. И здесь он, вот он весь виден. И видно же всегда великий поэт. Ну, не знаю, считали Пушкина, ну, конечно, великий поэт, безусловно, по масштабу дарования. И все говорят, вот если бы он не в двадцать семь лет прожил, удивительно, как он эти двадцать семь прожил, как его не грохнули в двадцать три. Вполне могли. Выхожу один я на дорогу. Вы знаете, это романс, и его пели очень разные исполнители. По-разному пели, но всегда очень здорово, но всегда уходили в цыганщину. Вот в эти подвывания, в песни, модуляции, да. [поет] Выхожу ооодин. Ну, самым сифилитическим голоском. А я думаю, поете вы надо не так. Ну, я бы мог вам показать, если б любил вас меньше, да. Но я слышал совершенно неожиданно, как поет-- помните, был такой бас в Питере, Штоколав? Да. Да, и вот он пел очень неожиданные такие романсы. Он был здоровый, брутальный, пузатый мужик. Я не помню, к сожалению, чья музыка, абсолютно неожиданно. И он это поет, но таким, вот знаете, голосом старого пирата или старого рыцаря. Это очень-- Лермонтов был молодой, но вполне пират по духу своему. Головорез и убийца. Он и старый. Ну, постаревший рано, да, он еще в утробе постарел, и за двадцать семь лет он совершенно, он прожил три жизни человеческих. Ему уже было сто лет в этот момент, просто он выглядел на двадцать семь. Он уже все прожил. Да, и очень неожиданно Штоколав это поет. [поет] Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман кремнийный путь блестит. Ночь тиха, пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит. И звезда с звездою говорит. Выхожу один я на дорогу, сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха, пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит. Очень нетвердая техника поэтическая. Это часто у него бывает: из пламя, из света, да? Вместо пламени в другом месте. Здесь и звезда с звездою попробуйте выговорить. Да? Но это проглатывается, пропевается. В принципе, конечно, Пушкин так не написал бы. Небрежность: и звезда с звездою говорит, но красиво. В небесах торжественно и чудно. Вот он заметил это перед смертью. Спит земля в сиянии голубом. Как важно стих читать, потому что если это петь, то получается в небесах торжественно и чудно спит земля все-- а на самом деле он описывает два, две разных стихии, две разных стихии. Сначала небесную, потом земную. Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? Жалею ли о чем? Все в гармонии, а он нет. Вот он один такой неустроенный. Уж не жду от жизни ничего я. В двадцать семь лет. И не жаль мне прошлого ничуть. Я ищу свободы и покоя. Не любви, заметьте. Хотя по молодости- Если счастья нет, но есть покой и воля. Да, да. Свободы и покоя. Я б хотел забыться и заснуть. У Пушкина: давно усталый раб, замыслил я побег в обитель дальнюю трудов и чистых нег. Он хочет жить. Лермонтов хочет умереть. Это принципиальная разница. Забыться и заснуть, но не тем холодным сном могилы. Я б желал навеки так заснуть, чтоб в груди дремали жизни силы, чтобы дыша, вздымалась тихо грудь. Но это возможно разве? Да. Это невозможно. То есть он хотел невозможного. А? [неразборчиво] Да даже я не знаю, анабиоз, реинкарнация или это какая-то совершенно несбыточная мечта. Если уже умирать, так умирать. А он хочет жить, но, но умря, чтоб всю ночь, весь день мой слух, лелея, про любовь мне сладкий голос пел. Зачем мертвым любовь? Вот чего никогда не понимал. Им надо петь о вечном, если же вообще о чем-то петь, никак не о любви. Любовь дело живых, а он хочет помереть. Надо мной, чтоб вечно зеленея, темный дуб склонялся и шумел. Да? То есть чего он хочет, так и не ясно. Вот он никогда не понимал, что он хотел. По-моему, совершенно ясно, чего он хотел. Чего, по-вашему? Он хочет жить, но не хочет жить в том теле и в той жизни, которую- Ну, то есть означает он не хочет жить. Внутри сидит некая другая жизнь, его внутренняя жизнь, да? И он не хочет ее прерывать. Но его внутренняя жизнь, та вот, та, та, вот этот дуб, сладкий голос, он и сейчас поет в нем, да? Вот. И он не хочет, чтобы это заканчивалось, но он хочет, чтобы кончилась та другая жизнь в этом теле и в том мире, в котором он живет. То есть его внутренний мир и внешний мир совершенно не корреспондируются. Он парадокс. Вы пишете, вы хотите себе единственное- Ему не нужна эта жизнь в том месте, в том теле, в то время, в которое он живет. Эта жизнь ему не нужна, ему нужна другая жизнь, которая сидит в нем, и о ней он тоскует. Насчет сидит в нем это ваше предположение, Борис, тут об этом нет ни слова. Может быть. А может быть, он просто не хочет ответственность брать за свои руки, потому что- Он не то что не хочет ответственности, он вообще не хочет к этому миру принадлежать. Он выдумывает некий мир, который не может быть. Он его имеет. Зеленый, вечно зеленеющий дуб. Это, это страна мечтаний. Такой страны нет. Но она в нем есть. Ну, может быть, в нем она есть, но- Идеальный мир романтика. Ну, идеальный мир, это все клише эти, так сказать. Это рай, да? Это побег от реальности, это рай, это сказка, это некая выдумка. То есть он-- мир реальности всегда его тяготит и реальная страна его тяготит. И реальные друзья, и реальные женщины. Ну, не знаю, может быть, потому. А может быть, он для этих людей, для двуногих он вообще не хочет ничего делать. Я вам читала стихотворение, помните, да? Две недели назад. Кого? Лермонтова. Самое последнее перед смертью. Мои друзья, вчерашние враги, враги мои друзья. Но да простит мне грех Господь благий, их презираю я. Обо всех. Вы также знаете вражду друзей и дружество врага, но чем ползущих давите червей подошвой сапога. Для-- если людей считать червями, то не для кого жить: ни для друзей, ни для Отчизны, ни для женщины. Все черви, червяки. Наверное, все достали. И он вот именно уже хочет покоя, покоя. Забыться и заснуть, не умереть, даже смерти-то и нет. А чем его так все достали? Нет, это он достал всех. Это он доставал всех. Его, кстати, особо никто и не трогал. Да, так говорит, что его все достали, прям бедняжку, несчастного. У него была, наверное, вот такой характер, такая нервная система, что он все это очень болезненно воспринимал. Что это? Что его никто не трогал? Жизнь. Да. Вот. Ну, вот он язвил, и, собственно, мне кажется, он сам из-за этого страдал, потому что вот это была реакция на всю окружающую жизнь. Все остальные там танцевали с дамами, там даже гордились своими подвигами на Кавказе. А чем его не устраивало? Он был недовольный и все. Да. А он, а его все- Он мужик неудовлетворенный. Он неудовлетворенный в самом широком смысле. Жизни. Все они шли к самоубийству. Об этом Зощенко написал целую книгу. Да, "Возвращенная молодость". Все эти вот безымянные- Однозначно. Все искали смерти. Из всех тридцати семи шли к смерти, потому что это был конфликт между их ощущением идеальной жизни внутренней, да, и внешним окружением, и реальностью. Они не могли совместить эти вещи. Понятно, Борь, это тоже как бы в этом есть некая натяжка со стороны Зощенко. Кстати, Лермонтову, да, Лермонтову не было даже тридцати семи. Да, ну я условно называю. Двадцать семь это совсем- Он раньше остался. Но они похожи были и Пушкин, и Лермонтов, и Грибоедов в этом смысле, да, все искали смерти и были в этом смысле похожи, и все гении.Э, ну вот теперь смотрите, он же на себя примерял, э, пророческие ризы, так сказать, да? Вот его стихотворение "Пророк". Чтобы нам Лермонтова еще пали, потом начнем с того же стихотворения у Пушкина. Вот что такое для него пророк? С тех пор, как вечный судия мне дал всеведенье пророка, в очах людей читаю я страницы злобы и порока. Кто есть вечный судия? Это, видимо, Бог, который дал ему именно, заметьте, всеведение. Не ф-- миссию людей исправлять, а дар в людях видеть. Что же он увидел в людях? Только одно говно. Страницы злобы и порока. Ничего другого он в людях не видит. В людях, безусловно, полно злобы и порока, но в них точно так же полно очень много другого: и креатива, и жалости, и милосердия, и сострадания, и замыслов, и подвигов, и славы, и что хотите. Они отнюдь не сводятся к злобе и пороку. Если ты видишь только это- Вот! Он от этого уставал. Это так устроено зрение его. Что ты видишь, каков ты сам, то ты видишь и в других. Ну, в каком-то плане да. Страницы злобы и порока. Провозглашать я стал любви и правды чистые учения. В меня все ближние мои бросали бешено каменья. Люди не любят, когда их учат жить, но от кого могут стерпеть? От того, кто их любит. Если человек любит людей, они могут выслушать его и признать его своим учителем, святым и так далее. Этого множество наблюдалось. Многих побивали камнями, но если они видят, что человек любит ближних, люди готовы его слушать. Этот людей ненавидит или презирает. И, естественно, они не стали от него ничего слушать. Посыпал пеплом я главу. Из городов бежал я нищий. И вот в пустыне я живу, как птицы, даром Божьей пищи. Завет Предвечного храня, мне тварь покорна там земная, и звезды слушают меня, лучами радостно играя. Когда же через шумный град я пробираюсь торопливо, то старцы детям говорят с улыбкою самолюбивой: "Смотрите, вот пример для вас: он горд был, не ужился с нами. Глупец хотел уверить нас, что Бог гласит его устами. Смотрите ж, дети, на него. Как он угрюм, и худ, и бледен. Смотрите, как он наг и беден, как презирают все его". Вот для него такой пророк. Были ли такие пророки? Конечно. И это скорее пророк новозаветный, да? Презираемый - это такая фигура юродивого в чем-то. Птицы даром Божьей пищи. Тогда надо перейти к пророку пушкинскому, который был написан раньше Лермонтовского. То есть, собственно говоря, он, этот, правда, его дар применялся только в пустыне. Особенно к тварям и к звездам, да. По завету предвечному. Не, ну да, Бог им повелел, и они- Да, и они, они- Они ему поклонялись, да. А люди нет, люди его не принимают. Теперь Пушкин. Совершенно другой строк, э, слог. Бытовой у Лермонтова. Ну, не то чтобы бытовой совсем. Есть, разумеется, тут поэтическое нечто, но это, конечно, не та высота слога, не то его величие, как у Пушкина. У Пушкина, если разбирать-- хотя поэзию нельзя разбирать, она вся ухо-- как любовь, да? Как только начинаешь разбираться за что любишь, так труба. Поэтому как разлюбить? Сделать рентгеновский снимок возлюбленной и все. Потом увидишь весь ливер, любовь моментально уйдет сама. Поэтому анализ - это противоположность чувствам. И мы не будем сильно анализировать, потому что анализ хорош для хирургии, да? А любовь - это такая терапевтическая штука, вся внутрь. А хирургия все говорит: "Вот тут посмотрите, ой, хорош". Но какие-то средства же он применял. Вот как он понимал свою задачу, да? Эфиоп. Сознательные архаизмы. Вот так уже не говорили даже в его время никто не говорил ни виждь, ни внемли, ни зеницы. Не говорил так никто. Он сознательно стилизует под архаику, под славянский перевод Библии, на основе которого славянская писалась Синодалка. На сло-славянском сейчас вообще редкость, да? Я вам приводил куски эту, да? Якоживо мы есмя, то паче снега убелюся, да? Такие там выражения чудесные. И он сознательно берет как можно больше из славянского перевода архаизмов, внедряет их сюда, и у него получается живой пророк. И кроме того, он избирает очень интересную ритмику. Обычно Библию переводят, перелагают в поэтической форме длинными строками. Он берет короткий рубленый стих. Это так необычно и удивительно. Такой бытовой, да, размер, ямб любимый его. Духовной жаждою томим, в пустыне чахлой я влачился. И шестикрылый серафим на перепутье мне явился. Вы встречали шестикрылого серафима? Он в любой церкви. Серафима какого, каким цветом изображают? Рыжим, а херувима белым. Херувим беленький, а серафим такой охристый, оранжевый, желто-рыжий, ибо серафим есть любовь пламенная. Нет, в церкви- Ангел, да. Он шестикрылый? Он шестикрылый. Почему? Потому что двумя крылами летаху, двумя руки закрываху, а двумя же ноги закрываху. Так описывали их пророки, э-э-э, Исаия и Езекииль. Пушкин на кого опирается? На Исаию. Это шестая глава Исаии. А, шестикрылый серафим на перепутье мне явился. У серафима вообще нет рук. Ну, у него одни крылья на изображении, но тут у него руки появляются, и он этими рукам дает волю. Перстами легкими, как сон, моих зениц коснулся он. Отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, и их наполнил шум и звон. И внял я неба содроганье и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье. И он к устам моим приник и вырвал грешный мой язык, и празднословный, и лукавый, и жало мудрыя змеи в уста замершие мои вложил десницею кровавой. И он мне грудь рассек мечом и сердце трепетное вынул, и уголь, пылающий огнем, во грудь отверстую водвинул. Как труп в пустыне я лежал. И Бога глас ко мне воззвал: восстань, пророк, и виждь, и внемли, исполнись волею моей и, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей. Это на что способен русский язык, да? Блестящее, никогда не-никем непревзойденное стихотворение, да, не знаю, думаю, превзойдет ли кто, сколько еще будет русский язык существовать до его замены китайским, ну, вряд ли кто-нибудь напишет лучше. И не надо мне говорить ваших аргументов. Я думаю, что никто. Какая функция у пророка, если говорить не о поэзии, а о теологии? Не уходи от людей, как у Лермонтова, а иди к ним. То есть прямо противоположное, да. Ну конечно, это ветхозаветный пророк. Хрен ли ты сидишь с тварями и проповедуешь хомякам и слу-случающимся козам, там, или, там, заклинаешь иголки и листья на деревьях падать с какой-то скоростью. Ты к людям иди. Кто там в лесах, в пустыне знает, что ты пророк? Вот этот пророк заставит себя слушать и будет глаголом жечь сердца людей. В этом нет сомнения. Но для этого надо сначала умереть. Вот это, видимо, лермонтовский персонаж, но его alter ego. Надо умереть, а умирать-то он и не хочет. То есть он хочет остаться в прежнем виде и обрести новые качества. Так не бывает. Тут или на елку сесть, или не поцарапать, да. А так не бывает по-другому. Надо решиться. Если ты выбираешь пророческое служение, надо быть готовым умереть. Только тогда ты можешь переродиться, да? То есть ты должен умереть, ну, как зерно. Зерно умерло, из него родился колос, а зерно осталось, осталось зерно. Вот Лермонтов, даже если принять вашу гипотезу, Борис, он хочет остаться самим собой, а так не выйдет. Какая бы у него ни была прекрасная внутренняя жизнь, зерно должно умереть, тогда из него родится колос. И пророк пушкинский, ну, смотрите, сам Пушкин это понимает. Несравненно более глубокое понимание сущности пророчества, задачи пророка в мире, даже если не сравнивать чисто поэтическую технику. Как труп и никак иначе, а не выйдет по-другому. А кто не хочет умирать, тот пусть живет. Но тогда не надо претендовать на такую роль. А всю жизнь останешься демоном. Не будешь пророком. Пророк должен помереть для людей, тогда он для них же и возродится. Ну да, совершенно потрясающее стихотворение. Это в середине, там, куплетик, да? И внял я неба со-- что сразу услышал человек? Мы что слышим? Какой-то белый шум, вопли. Шеф ругает секретаршу, на улице машины тормозят, орет демонстрация, сигналит ОМОН. Радио говорит, как все хреново. Телевизор говорит, как все великолепно. И вот мы в таком окружении живем, да? А он услышал иные измерения. Неба содроганье, музыку сфер и горний ангелов полет. Вы часто слышите, как летают ангелы? Не путать с реактивными самолетами, да? Они летают тихо, тихо, но можно послушать. Знаете, на по- Еще горные. На Украине на поминках говорят: нельзя щелкаться на поминках. Когда поднимают чарки и как полная тишина. Ну, на сельских поминках, где они нажираются до смерти, еще помнят ритуал. Не пьют женщины, пьют только мужики. Поднимают, э-э-э, рюмки, чашки, чарки только с водкой. Других напитков нельзя на поминках. И устанавливается мертвая звенящая тишина. И тогда по мужской линии родственник покойного или покойной говорит: "Отце, чуєте, ангел пролетів". И это совершенно серьезно. Вот такие именно там ангелы пролетают, да? Значит, вот горний ангелов полет. Насчет гад морских подводных ход слышите? Акулы плавают в Индийском океане. Прислушайтесь, да? Осьминог заплыл на остров Ньюфаундленд. Вот это все это одновременно панорамным слухом своим услыхал. И дольние лозы прозябания, как про-про-прорастает колос, да, как прорастает виноградная лоза из земли. Абсолютная фантастика. Если бы мы могли это услы-- это все есть, мы же это понимаем, но мы не можем этого услышать. Мы можем это себе представить. Да, это к вопросу, да, насчет тех делов, о которых Инна спрашивала. Вот поэт это может себе представить и описать. Если это великий поэт, то адекватно и завлекательно для нас. А пророк - это редкое существо, гораздо более редкое, чем поэт, он это не только, э, представляет, он это реально слышит. Это его отличает от нас. Он реально это может услышать. Тогда он может потрясти глаголом сердца людей. Да, Исайю, на мотив которого, шестой главы первого стиха, написал Пушкин это стихотворение, он считал, он, Пушкин, самым красноречивым человеком за всю мировую историю. В устах самолюбивого поэта, не терпевшего никакой конкуренции, это комплимент. То есть он считал, что лучше, чем Исайя, не мог сказать никто. И большая честь, если его переложение, он так называл свои стихи, они будут приближаться вот к библейскому оригиналу. Да, вот так. Ну, после Пушкина трудно будет. Давайте поэтому мы посмотрим на Фета и Тютчева, а потом уже продолжим с Феофаном, потому что после него тяжело будет конкурировать кому бы то ни было. Хотя сейчас странно себе представить, Тютчев реально считал, что он соперник Пушкина, претендовал на звание первого поэта. Не, ну мы помним Тютчева, но вам в серьез приходит в голову сравнивать, да? Это даже как-то так гико звучит, да? Что мы помним из Тютчева? Очень немного. Хотя да, есть, конечно, строки. И вот, может быть, вот из этого селенсиума, молчания, это самое, как сказать, его, ну, расхожие цитаты, да. Молчи, скрывайся и таи. Это все пандан Бориной гипотезе о том, что поэт, не выплескивай наружу свою внутреннюю жизнь. И чувства, и мечты свои пускай в душевной глубине встают и заходят оне. Вот Пушкин же обходится без "оне". И заходят. У Тютчева дивная строка про листики на деревьях: "И их садовник приклеил". Какой приклеил? То есть не хватает техники, да? [смешок] Встают и заходят оне. Такие. Безмолвно, как звезды в ночи. Любуйся ими и молчи. Если отрешиться от погрешностей, да, от технических несообразностей, это Пушкин, этот, Тютчев написал: "Косматый облак надо мной кочует". Да, вот он так. Ну, не получалось. Ему важно было сказать, а техники не хватало. Ну, первый поэт, чего вы хотите? А Пушкин как-то в перерыве между девками и вином успевал как-то, у него все ложилось в размер. Если отрешиться от-- от несообразности техники, то молчи, скрывайся и таи. Очень сильная фраза, но она непонятно зачем поэзия. То есть это чисто эзотерическое стихотворение, потому что поэт по определению не может жить без читателя. Иначе кто же, нахрен, будет знать, что ты поэт, если ты никому своих стихов читать не станешь. Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль, изреченная, есть ложь. Ну, сильная фраза. Так ли это? Взрывая, возмутишь ключи, питайся ими и молчи. Ключи в смысле, вы понимаете, подводные, да, как сказать, роднички. Лишь жить в себе самом умей. Есть целый мир в душе твоей. Все они более сходны, все поэты думают, как он. Таинственно-волшебных дум. Их оглушит наружный шум, дневные разгонят лучи, вынимай их пенью и молчи. Сам-то он отнюдь не молчал. То есть странное стихотворение с точки зрения поэтического предназначения, но сильное с точки зрения душевного состояния человека. Человек отчаялся достучаться до ближних, да, и говорит: лучше молчать, все таить в себе, жить этим внутренним состоянием напряженной жизни внутреннего мира. Но ради чего? Ради него самого. То есть оно само себе награда. А вот Фет в великолепном стихотворении "Ласточки" ставит немножко другую задачу. То есть он опять-таки вектор разный. Тютчев говорит: иди вовнутрь. Фет, как мы сейчас увидим, говорит: иди вовне, да, не in, а out. И ему понятно, ради чего. И смотрите, какое появляется, какая легкость, как тяжело звучит у Тютчева, да, заходят оне, да, и как оно запросто и легко звучит у Фета. Видели ли вы когда-нибудь фигурное катание, да? Выкатывается одна фигуристка, видно, как ей тяжело, блин, как она заводит мотор в заднице, как карца, такая: [имитирует рев] и отрывается от земли, как винтомоторный дирижабль Цеппелин. Выходит другая: виу! И говорит: да я сделаю не хуже. Да запросто! Она настолько легко все это, да? Вот это вот показатель высшей техники и высшего пилотажа, когда человек делает легко и играючи. И кажется же, повторить это, это как два факса, да любой сделает, да? Запросто. Вот у Фета великолепная техника поэта, в этом смысле он наследник Пушкина, конечно, а совсем не Тютчев. Совершенно-- он как за столом разговаривает, да, вот с друзьями. "Природы праздный соглядатай, люблю, забывши все кругом, следить за ласточкой стрельчатой над вечереющим прудом. Вот понеслась - и зачертила! И страшно, чтобы гладь стекла стихии чуждой не схватило молниевидного крыла. И снова то же дерзновение, и та же темная струя. Не таково ли вдохновение и человеческого я? Не так ли я, сосуд скудельный, дерзаю на запретный путь, стихии чуждой, запредельной, стремясь хоть каплю зачерпнуть?" Блестяще, да? А вот этот человек выходит вне: в молитве ли, в медитации, в интуитивном прорыве, как сказали бы каббалисты, в созерцании небесных сфер - неважно. Человек не идет вовнутрь, человек выходит вне и боится, как, вероятно, думаю, ласточка боится утонуть, но вместе с тем хочется коснуться, да? И человеку хочется проникнуть в сферы высшие, так же, как, возможно, и в низшие. Да кому из вас не хотелось увидеть мир с небес или соединиться во время молитвы? Приходилось ли вам таком-- подобным образом молиться, соединиться с некими высшими сущностями? Вот об этом стихотворение, о вечном стремлении человека к иным стихиям и, может быть, даже для него смертельным, как вода для ласточки, но именно поэтому таким желанным и зовущим. "Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья может быть залог. И счастлив тот, кто средь волненья их испытать и видеть мог". Не так ли? "Есть упоение в бою- А кто это был? Да это я, я на досуге. Это эфиоп. Это эфиоп, первое время чумы, да. "Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю, и в разъяренном океане средь грозных волн ревущей тьмы, и в аравийском урагане, и в дуновении чумы. Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья может быть залог". Но там это такой экстрим, это вызов природе, это смелость пройти по краю. А у Фета другое: это не риск ради риска, не риск ради молодечества, ради того, что я себе докажу или, там, я покрасуюсь перед дамами. Это тоже похвально, это лучше, чем в синем сидеть. Но здесь другое, да? Это дерзновение. Да, здесь именно дерзновение. Да, да, это очень хорошее слово, именно дерзновение, попытка выйти, да, именно выйти за пределы, за-- преодолеть вот эту именно людскую, общечеловеческую ограниченность, да, вплоть до нашей- Сосуд скудельный. Скудельный, да. Сосуд жалкий, сосуд бедный, скудный, да, скудный, ну какой-нибудь крестьянский горшок. А на что я притязаю, да? На что дерзаю? Великолепный стих, показывающий, какие бездны в человеческой душе дремлют, да, и на что человек способен, кроме злобы и порока. А какой тут, интересно, лермонтовский Пророк этого не рассмотрел? Он видит только злобу и порок. А ведь это что же? Не таково ли дерзновение и человеческого я? Люди этого хотят ничуть не меньше злобы и порока. Только надо суметь это рассмотреть. Такие-то дела. Да, вот у нас Тютчев, Афанасий Фет - ни одного русского имени, боже мой! Фет- А Тютчев не русский разве? Красиво звучит русская фамилия Тютчев. Из ляхов проклятых! Да. Ну а Фет, да, уступит проза Шеншина, стихи пленительные Фета. Он же считался немцем и сильно не любил жидов. Ну, дело житейское, он вполне бескорыстно и тут обнаружил, что мама-то его, ой-ой-ой, как он плакал, да, у трупа отвалилась крайняя плоть. Вообще с самоидентификацией очень тяжело у людей, да. Самоидентификация, я даже не знаю, так мы считаем себя кем-то, да? Вдруг бум! Вот я так привык, привык, и вдруг мне папа завтра скажет: "А ты знаешь, сынок, ты китаец". [смех] Я, блин, хрен его-- а я ничего не знаю про родину. Да, как-то так. Есть такой чудовищный и бессмысленный анекдот. Умирает старый грузин, зовет сына и говорит: "Гога, я должен тебе признаться". "Что, папа?" "Я не твой отец". "Ааа, так кто же ты?" "Я твой мать". [смех] Собачий бред, но смешно. Ну вот, да. Так что я думаю, что прав Фет, не прав Лермонтов и Пророк его не прав. И как-- но Пророк он не то что карикатурный, он, знаете, он скорее не пророк, он фельетонный обличитель, он обличитель людских нечестей. Ну, это разве задача для пророка? Это задача для журналиста какого-нибудь: рассказывать людям, какие они суки. Во-первых, это, к сожалению, нетрудно. Во-вторых, они так это знают. Во-вторых, они знают вот этих, посмотрел на себя, там такое нашел, да? Дополнил самонаблюдением, да? А, кроме того, ну и какую, собственно, конструктивную з-задачу ты решаешь? Рассказываешь людям: какие вы твари, блин, я таких не видел еще. Видал я псов, но таких... А? А вот увидеть в людях высшее, вот то, что видит герой Фета, ну вот как бы лирический герой, как говорится, да, его альтер эго, стремится к высшим стихиям. Вот это пробуждали пророки пушкинского калибра, скажем так, библейского. Недаром он притязал на Исайю. Вот это правда. Ты это людям скажи, это в них разбуди. А сказать людям, что вы суки и козлы, ну, это, конечно, правда, это такая дешевая констатация, как дважды два. Ты дальше пробейся. Вот. Очень разное понимание поэзии. Нас дальше врезать кто будет? А, ну нет, они могут послушать, например, юмористов. Слушают же Жванецкого, Задорнова, Вуди Аллена. Если смешно преподносить, люди о своих недостатках слушать будут. Но если с публицистическим пафосом - никогда. Убьют нахрен сразу. То есть первый вопрос, который задавали панику: а ты кто такой? Ты на себя посмотри, да? Когда со смехом это еще как-то. А он же вроде с пафосом претендует. Но мы не об этом говорим. В людях надо стараться разбудить лучшее. Для этого надо это увидеть и обращаться к лучшему в людях. Иначе какой же ты к чертовой матери пророк? И какой ты поэт? Хотя, кстати, Лермонтов поэт неплохой, но ощущение людей как червей, как обители злобы и порока, как гнусных, не стоящих его внимания существ. Вот это, я думаю, отравило и жизнь его и не дало ему быть счастливым ни одного дня, ни в любви, ни в дружбе, ни в войне, ни в исполнении долга, ни в картах, нигде. Вот он все время таскал с собой свое говно и постоянно в заплечном мешочке и постоянно клал его то в бокал вина, то в блюдо с едой. А что ж так все дерьмом несет? А ты не клади, оно и не будет. Вот это есть такая счастливая порода людей, которые всегда носят за собой свой заплечный мешочек. Вы наблюдали таких во множестве, да? И вот он как раз был из таких, но на ту беду именно ему Бог дал дар. Почему? Вот у нас не спросил, а вот у нас не спросил, да? И он все это с великолепной поэтической силой, вот это свое мрачнейшее разрушительное мировоззрение и воспел. Значит, было зачем-то нужно. Такие дела. Так Эфиопу, любимцу вашему, вы же втайне любите Эфиопа, скажите? Тоже любим, конечно. Так, вот это я и думал! Ну Эфиопа трудно не любить, зараза. Обратите, кстати, внимание в стихотворении Пророк, там жало мудрыя змеи. Как вы мне это объясните? Откуда тут "ы"? Не жало мудрое, а откуда, о чем буква "ы"? Старорусское. Это верно. Но почему так? Если бы я сказал жало мудрое змеи, это означает у змеи мудрое жало. Нет, правильно жало мудрой змеи. Вот именно! Жало мудрой змеи или даже по иному мудрого змея. Да? Змей, вот. Вот он что этой буквочкой. У Эфиопа каждую буквочку, тут-то надо было приколупаться, но Иннуля устала у нас, у нас есть кому приколупаться, но она как-то отрубилась и ослабила критический взор. Нет, а что там? А так бы надо было как раз приколупаться. Пусть вас не удивляет, что во всех этих штучках, это все советские еще публикации, везде слово Бог с маленькой буквы, так писалось в совдеповские времена. Я сюда и стала. Ту-- это, здесь это очень просто объясняется, не стоит даже об этом говорить. При совдепии так было признано. Ну да. Ну, про владыку Ассирийского вы читали, да? Или мы не разбирали? Разбирали, разбирали. Разбирали? Ну и здорово! Тогда глядите. Да, мы его поэти-- поэзию читали, по слогам, если хочешь сказать. По слогам. Пушкин читает европейских классиков: Данте с Божественной комедией и Гете с Фаустом. Ну, есть произведения, да, в мировой литературе, кстати, в русской нет ни одного, которые перерастают национальные пределы. Поэтические произведения, я имею в виду, да? Например, пьесы Шекспира. Ну, он, конечно, англичанин, но разве он только англичанин? Ну, то есть Шекспир как бы всему человечеству принадлежит, да? Так и Данте, хотя он итальянец. И таков же и Гете, хотя он немец и Фауст написан по-немецки, но это не имеет значения. Это общемировые вершины. В России нет. Пушкин остался русским поэтом, а хотелось ему стать вровень с Гете и Фаустом. Ну, черт его себе, прожил бы, но мы уже об этом говорили. Но он, он не подражает, как пишут критики некие, чтоб им от геморроя не жилось. Он не подражает Гете и Данте. Это глупо. И не в его традициях подражать. Он их перечитывает, и он занимается забавой, которой только гений может заниматься. Он за них сочиняет. Вот как они сидят там где-нибудь, они же попадают в свой особый поэтический рай и бухают там не бормотуху, как мы с вами, а исключительно чистые вина типа бордо или кларета. И вот они наливают друг другу, и Данте может рассказать: а как бы, Алексаша, ты дальше написал? А он ему и говорит. И Данте, хотя он был суровый мужик, собирал налоги всю жизнь, представляете, какая работа была, да? Да, как его любили трогать. Данте наверняка подливает ему вина и говорит: хорошо, это ты сказал. И вот вы представляете так беседу гениев. И точно так же и Гете, выслушав, что Пушкин по этому поводу сочинил, я думаю, вполне так по-немецки, так ему рассудительно кивает, наливает шнапса или вишневой настоечки. Гете любил выпить. Да. То есть это- Ну никто не любил выпить, по-моему, все любили. Не любил выпить из великих поэтов? Да. Тютчев пил меньше остальных, потому такой патриот был. Э, Грибоедов бухал мало. Дипломат, на службе все время. Если говорить о по-настоящему великих, а остальные, конечно, крепенько, но как без этого? Без этого никак. Но Роберт Рождественский пил мало, зато был полное говно. Дааа. Вот Пушкин думает переосмыслить Фауста. Что такое наброски к замыслу о Фаусте? Фауст уже как бы некоторым образом написан. Что это он, гад, хочет такое? Хочет написать своего. Э, это блестящая идея, которая только гению может прийти в голову. У Борхеса великого есть рассказ, э, Галочка наверняка читала, да, как люб-- крепкий борхесианец. Пьер Менар, автор Дон Кихота, помните? Про некоего человека, его придумал Борхес, что был некий француз, якобы, который каждый день писал новую главу Дон Кихота. Это охренительное занятие, да [смеется]? А он писал вот так, да. То есть на самом деле это величайшая мысль за этим стоит, да? А кто вам сказал, что Дон Кихот написан? Он пишет заново его. Пушкин таким же образом, вот как только гению придет в голову, он пишет Фауста, и у него другие сцены. Фауст у него вместе с Мефистофелем спускается в ад. У Гете этого нет. Ну не успел. Он же был еще премьер-министром, а у Пушкина есть время и бухло, да? Ну что там в ссылке? И он, значит, придумывает. Но не хватает времени у него все время, так же, как он не закончил гениальное стихотворение, когда владыка Ассирийский, и он наброски, вот пока идет мысль, он пишет. И вот у него получилась интереснейшая штука - наброски к замыслу о Фаусте. Фауст спрашивает Мефистофеля: "Скажи, какие заклинания имеют над тобою власть? Все хороши, на все призванья готов я как бы с неба пасть. Довольно одного желанья, я, как догадливый холоп, в ладони по-турецки хлоп! При свистни, позвони и мигом явлюсь. Что делать? Я служу, живу, кряхчу под вечным игом, как нянька бедная хожу за вами. Слушаю, гляжу". Льстивый чертяка. Дальше они попадают в ад, и он говорит: "Вот Коцит, вот Ахерон, вот горящий Флегитон". Это все подземные реки из разных мифологий. "Доктор Фауст, ну смелее! Там нам будет веселее". [смеется] "А где же мост? Какой тут мост? Ну вот, садись ко мне на хвост". Отлично. [смеется] Какой тут мост? Да. Кто идет? Солдат. Это что, парад? Вот умер капрал, он теперь генерал. Что горит во мгле, что кипит в котле? Фауст: "Ха-ха-ха! Посмотри уха, погляди, цари! О, вари, вари", - говорит Мефистофель своему младшему коллеге. Сегодня бал у Сатаны. Теперь понятно, откуда у Булгакова, да? На именины мы звоним. Смотри, как эти два бесенка усердно жарят поросенка. А этот бес, как важен он, как чинно выметает, э, вон опилки, серу, пыль и кости. Скажи мне, скоро ль будут гости? Так вот детей земных изгнанье, говорит Фауст. Какой порядок и молчанье, какой огромный сводов ряд. Но где же грешников варят? Все тихо. Там, гораздо далее. А где мы теперь? В парадной зале. Вот такое описание ада. В аде как-- в аду, как понимают все, Пушкин был, и описывает то есть исключительно из непосредственных впечатлений. Что козырь? Черви. Мне ходить. Я бью. Нельзя ли погодить? Беру. Кругом нас обыграла и смерть из права сплутовала. Это Фауст поправляет играющего. Молчи, ты глуп и мало денег, уж не тебе меня ловить. Ведь мы играем не из денег, а только бы вечность проводить. Кто там? Здорово, господа! Зачем пожаловал сюда? Привел я гостя. Ах, создатель! Вон доктор Фауст, наш приятель. Живой?! Как это омерзительно. Он жив давно. Сегодня ль, завтра, все равно. Об этом думаю двояко. Обычай требовал, однако, соизволенья моего. Но, впрочем, это ничего. Вы знаете, это Смерть ему говорит, всегда я другу готова оказать услугу. То есть не хочешь ли сейчас сдохнуть? [смеется] Я дамой, она такая, крой! Я бью тузом. Позвольте, козырь. Ну, пойдем. Да, и все. И все. Это как картина адских впечатлений. Кто ему навеял, что это бал в Дворянском собрании? Непонятно, да, откуда это? Вообще даже язык у него очень как бы обычный, для Пушкина. Да, такой очень бытовой и очень снижен бес. Да, да, совершенно. Снижен бес, заметь, бес такой совершенно бытовой. Вот такого беса изображал Гоголь. У него такой деревенский бес такой, да, который там дразнит баб, провоцирует девок на потерю девической чести в особо крупных размерах. Залезает в мешок. В мешок, да, вытаскивает там оттуда кукурузу, вытаскивает из бочки с дегтем пробку, чтобы деготь капал на дорогу. Вот такой мелкий бесяра. Нет экзистенциального беса, какие-то они все такие несерьезные. Нет воландовского размаха у Булгакова, да? Вот он решил такими изобразить здесь чертей. А в другой сцене из Фауста у него совершенно другой бес, совершенно бес другой и Фауст иной. Но здесь Фауст такой немножко растерянный в первой сцене, а в этой второй он, я сказал бы, в смятении. И Фауст обращается к Мефистофелю с изумительной фразой, которую тоже все разбирают на цитаты. Это, кстати, эпиграф к поэме Бродского: "Мне скучно, бес". Мне скучно, бес. Кто из нас этих фраз не произносил? Бес тут же придет после этой фразы и потешит, потешит. Да, это можете не сомневаться. Службу знает ребята- Все признания готов я как-то снять. Да, мне скучно, бес. Что делать, Фауст? Таков, положим, вам предел. Его ж никто не преступает. Вся тварь разумная скучает: иной от лени, тот от дел. Кто верит, кто утратил веру, тот насладиться не успел, тот насладился через меру, и всяк зевает, да живет, и всех вас гроб, зевая, ждет. Зевай и ты. Сухая шутка. Найди мне способ как-нибудь рассеяться. Доволен будь ты и доказательством рассудка. В своем альбоме запиши: fastidium et quies - скука, отдохновение души. Я психолог. О, вот наука! Психологи офигевают, когда им это читаю. Скажи, когда ты не скучал? Подумай, поищи. Тогда ли, как над Вергилием дремал, а розги ум твой возбуждали? Тогда, как розами венчал ты благосклонных дев веселье и в буйстве шумном посвящал им пыл вечернего похмелья? Тогда, как погрузился ты в великодушные мечты, в пучину темную науки? Но, помнится, тогда со скуки, как Арлекина из огня, ты вызвал, наконец, меня. Я мелким бесом извивался, развеселить тебя старался, возил и к ведьмам, и к духам. И что же? Все по пустякам. Желал ты славы и добился. Хотел влюбиться и влюбился. Ты из жизни взял возможную дань, а был ли счастлив? Перестань, не расставляй мне язвы тайной. В глубоком знании жизни нет. Я проклял знаний ложный свет, а слава, луч ее случайный не уловим. Мирская честь бессмысленна, как сон. Но есть прямое благо - сочетание двух душ и первое свидание. Не правда ли? Но нельзя ли узнать, кого изволишь поминать? Не Грепхин ли? О, сон чудесный, о, пламя чистой любви! Там, там, где тень, где шум древесный, где сладко звонкие струи, там на груди ее прелестной, покоя томную главу, я счастлив был. Творец небесный! Ты бредишь, Фауст, наяву. Услужливым воспоминанием себя обманываешь ты. Не я тебе своим стараньем доставил чудо красоты и в час полуночи глубокой с тобою свел ее. Тогда плодами своего труда я забавлялся, одинокий, как вы вдвоем. Все помню я, когда б красавица твоя была в восторге, в упоенье, ты беспокойной душой уж погружался в размышления. А доказали мы с тобой, что размышления скуки семя. А знаешь ли, философ мой, что думал ты в такое время, когда не думает никто? Сказать ли? Говори. Ну что? Ты думал: агнец мой послушный, как жадно я тебя желал, как хитро в деве простодушной я грезы сердца возмущал. Любви невольной, бескорыстной невольно предалась она. Что ж грудь моя теперь полна тоской и скукой ненавистной? На жертву прихоти моей гляжу, упившись наслаждением, с неодолимым отвращением. Так безрасчетный дуралей, вот щеришась на злое дело, зарезав нищего в лесу, бранит ободранное тело. Так на продажную красу, насытясь ею торопливо, разврат косится боязливо. Потом из этого всего одно ты вывел заключение. Сокройся, адское творение, беги от взора моего! Изволь, задай лишь мне задачу. Без дела, знаешь, от тебя не смею отлучиться я. Я даром времени не трачу. Что там белеет? Говорит: корабль испанский трехмачтовый, пристать в Голландию готовый, на нем мерзавцев сотни три, две обезьяны, бочки злата, да груз богатый шоколада. Да, модная болезнь, сифилис, она недавно вам подарена. Все утопить! Сейчас. Вот такая совершенно блестящий отрывочек. И здесь другой совершенно Фауст и Мефистофель, совершенно другой Фауст. Так в чем же радость жизни? Непонятно. И бес прав. В смысле не то что без прав, а бес в смысле черт. Он то и прав. Да? Вообще не думать, не размышлять и даже не- Оно то и размышлять вроде бы. То есть счастье в том, чтобы не размышлять вовсе. И он ищет для этого всякие способы: и разгул, и погружение в науку, и упоение знанием, и слава. Это все он отметает и остается любовь Ибо в западной культуре все поют о любви. Не слыхали ни одной песни о деньгах, хотя в реальной жизни все стремятся именно к ним. А поют все о любви деньгами. И этот тоже хочет любви. На что бес ему и говорит: а, любви? Да. Чистой. Ну, нет. Хорошо. И он доставляет им Гретхен, Маргариту. И тот, разумеется, ее соблазняет. А потом, естественно, к ней охладевает, как оно всегда бывает. Разумеется, кроме случаев присутствующих. И подлый бес рассказывает ему теперь задним числом, что он тогда уже знал мысли Фауста. Что думал ты в такое время, когда не думает никто? А он уже тогда, зараза, в этот самый момент наивысшего, казалось бы, любовного торжества, да, думал вот именно о том, что зачем, упившись наслаждением, гляжу с неодолимой тоской. Вот ведь беда. Не дает ответа Пушкин, который берет на себя функцию Гете, не дает ответа на вопрос: так в чем же смысл жизни? В чем удовольствие от нее? В чем ее наслаждение? А как же он может дать, если он сам так и не нашел? Сам-то Пушкин? Да. Он же так и не сможет дать. В этих набросках он вообще такую задачу не ставил. Да здесь надо- Это чисто скоморошество. Нет, нет, ну это не скоморошество однозначно. Наброски замысла. Не, наброски замысла нет. Наброски замысла — это, это не скоморошество, это такой стихотворный дневничок. Но там есть жемчужины поэтические вроде: где же мост? Какой тут мост? Давай, садись-ка мне на-- хотя рифма простенькая такая, но, но здорово. Или мы играем не здесь. Это тоже видно, так сказать, да, по жемчужинам видно украшение. А в этом втором отрывке на берегу моря Фауст и Мефистофель, тут совершенно другой коленкор. И здесь вопрос о смысле жизни, о смысле жизни, о наслаждении жизни, о том, возможно ли в жизни удовольствие и наслаждение. И Мефистофель говорит: нет, ведь я же тебе все дал. Мы же как рассуждаем, двуногие? Мы несчастны от того, что нам чего-то не хватает. Вот будь у нас м, ох, мы бы тогда! Да? То есть, для чего мы все работаем и рвем попоны и фейка? Для того, чтобы еще деньги, ну, сейчас в этом обществе деньги универсальный критерий успеха и средство к достижению. А тогда будет лодка, квартира. Что еще там? Лодка, молодка, рубашка, штаны, трусики со стразами все будет в кайф. То есть если нам еще этого добавить, то все будет замшело. А у него все есть. То есть у него есть универсальная штука, которую ему какие там бабки, он щелкнул и все. В ладоши по-турецки хлопнул. И тут он обнаруживает, что коренной мотив человеческой деятельности не работает. У него все есть, он все равно несчастлив, причем он несчастлив гораздо более тех, которые к чему-то все еще пробиваются. И все, что он ни перепробовал, все дурно. В чем же он находит свой кайф под конец, Фауст, в этом отрывке? Только в разрушении. Все утопить. А нехрен. Правильно. А это разве утешение, а не просто задание для беса, чтобы кто-то от него- Нет, нет, это именно задание для беса все утопить. Он же мог сказать: ну пусть плывет, давай еще. Нет. Это задание, но разве это утешение? Это просто что-то- Думаю, он с кайфом наблюдает, как корабль вдруг- Нет, он же бес сказал: иди отсюда. Тот говорит: не-не-не, ты только сначала задание дай. Просто так я не пойду без дела шляться. И тот придумывал ему вот. Он мог придумать любое иное. Ну так, что увидел, что первое- Ну мало ли что он увидел. Попалось. Мало ли что он увидел. Все- Мог сказать: беги и брось в море. Все утопить. Да, мог сказать- Знаете, там сифилис едет. Ой, и поэтому Фауст так расстроился. Сифилис это нормально, там шоколад. Вот против чего он борется. Шоколад, от шоколада куда больше вреда, чем от сифилиса. Это каждый знает. Сифилис не каждый приобретет, а шоколадную конфету любой, да и детишки, да, невинные. Таким-то путем. Ну вот. Тут размышления на ту же тему, на какую обычно размышляют и пророки библейские, и вообще те персонажи, которые, скажем, в Библии описаны. Так в чем смысл жизни? Единственная из вещей, которые не упоминает здесь Фауст и, разумеется, не говорит Мефистофель, в чем может быть смысл жизни, в служении Богу. Но было бы странно, что бы вам сказал бес. А Фаусту, видимо, это вообще просто в голову не приходит с высоты то ли его интеллекта, то ли того, что для него это пройденный этап и он уже выше и шире этого. Он это не упоминает, он говорит о чисто земных вещах. А может ли Фауст с бесом говорить о служении Богу? Это же по определению как бы как? Может, наверное, сказать- Бес ему все равно в противовес будет все делать, доказывать, что не-не-не, не в этом. Нет, бес не может делать в противовес. Бес обязан по договору все ему доставлять, но тот не просит ничего такого духовного. Он просит как раз вещи вполне конкретные и материальные: славу, признание, богатство. Это бес как два пальца, и он все это ему дает. И очень быстро все это прискучивает, заметьте. Этого не знал Пушкин, хорошо знал Гете. Гете был богат, очень умен государственному уму. Он был премьер-министром в своем графстве, государственный чиновник высокого ранга. И насчет бытовых трудностей у него никогда не было проблем. Пушкин нуждался в деньгах, занимал, не знал, там, на какие бабки снимать от хозяина квартиру на следующий год. А Гете нет, он жил во дворце, вершил судьбами половины Европы, и е-ему это как раз было понятно, что деньги, положение, слава, статус, они ничего не дают для счастья, ничего не дают для счастья. Ну и по з-- по степени образованности Гете один из образованнейших людей всех эпох. Кстати, один из мощных масонов. Он понимал, что тоже во многой мудрости много печали и счастья знания не прибавляют. Знания, может, прибавляют могущество, ощущение превосходства над окружающими, ощущение понимания божественного замысла. Это да. Но счастья точно от знания не прибавляется. Дураки гораздо счастливее мудрых. Горе, как известно, от ума, а счастье от глупости. И это тоже понимал Гете. И Гете, как вы помните, под конец своей жизни пережил любовь к совершенно молодой девушке. Ей было девятнадцать лет, Ульрике фон Левендов. А он уже был, ему было за семьдесят. Ну, то есть, народ не понимал. Хотя Гете все уважали и как сановника, и как великого поэта и философа. Но все-таки так если бы он там ходил бы налево или соблазнил бы чью-нибудь жену лет сорока, но молодую девицу, все это рассматривалось, конечно, как старческая блажь. А это, видимо, была такая любовь, как есть пьеса "Перед заходом солнца". Пушкину это, конечно, было знать не дано. Он умер в тридцать семь. И какая бывает старческая любовь, он мог знать, только представив себе. Но для Гете все стадии любви были понятны. Для Пушкина, возможно, еще нет. Но что они понимали точно, как подло человек устроен и особенно мужик. Вот он добивается, добивается, эта сволочь, добивается, причем все одного, как вы знаете, к прискорбию нашему. И когда он этого добивается, с этого-то момента он начинает тебя не интересовать, прямо стремительно. И в конце концов говорит вот эти вот ужасные слова, которые тут говорит, конечно, бес, но может повторить любой: "Любви невольной, бескорыстной невольно предалась она. Что ж грудь моя теперь полна тоской и скукой ненавистной?" Вот эта особенность человеческой природы, здесь ее знает бес, но знали оба поэта. Как с этим быть, никто из них не знает. Поэтическое дарование, в том числе состоит и в том, чтобы сказать людям горькую правду, а не тешить иллюзиями. И в том вот, в том числе и об этом. Поэты, которых мы читали, очень были далеки от замысла, который, о котором говорил другой поэт, Беранже: "Господа, если к правде святой мир дорогу найти не умеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой". Вот никто из нами разбираемых поэтов золотых снов не навевал и на шелковые ресницы сны золотые навевать. Не! Все говорят правду и правду жесткую и горькую. И горше всего говорит бес Мефистофель в пушкинском отрывке подражания Гете. Он говорит самые ужасные слова, и нечего возразить Фаусту, то есть в лице Фауста всем людям. Но так вот оно и есть. Почему люди перечитывают Библию так упорно? Они не перечитывают, скажем, "Илиаду" или любые другие эпические произведения, которых в таком множестве человечество написало. Ну, для верующих это глагол Господень, а для неверующих? Все ж читают. Если бы читали одни верующие, тираж бы сократился. Самая много трактованная, непонятная, с множеством открытых вопросов. Это правда, это правда. Но отчего она такова? Как вот ты ее справедливо описываешь, она така-- потому что она не врет, она описывает правду. То есть она описывает людей, какими они есть, а не какими они должны быть или не какими они выглядят в идеализированных представлениях. То есть Библия говорит людям о самих себе правду. И правда, это ужасно, но именно потому люди эту книгу занимаются, читать и перечитывать, чтобы понять себя как можно лучше. Потому что для каждого поколения эта задача стоит заново. Все же себя заново узнают, каждый свою жизнь единственную проживает именно как единственную. Ну и в этом смысле одна из главных опор его жизни - это Библия. Да, великие поэты, чьи стихи мы читали сегодня, идут за библейской традицией не только в сюжетах, ну, скажем, пушкинский пророк, а они идут концептуально. То есть они говорят людям жесткие, горькие, но правдивые слова. Жизнь трагична, и сна золотого не будет. Но что делать? Вот мы любим жизнь такой. Великая поэзия редко говорит о вещах приятных, поэтому некоторые поэты любят уходить в стеб. Да, там можно как бы над всем смеяться, когда смеешься, так оно уже не так страшно, хотя по-настоящему жизнь трагична, а значит страшна, а значит страшна. И вот ощущение вот этой экзистенциальной бездны, которая открывается перед человеком страхом, оно же трудно преодолевается. Поэты преодолевают его благодаря своей- Дару. А нам как? У нас нужен, может быть, свой бес, которого мы призовем и сядем на хвост, и он нас перенесет через все адские реки. А если серьезно говорить, то для нас мостом, который переводит через все эти проклятые вопросы, через ужасы человеческого существования, через ощущение трагичности бытия, служит, в том числе и поэзия. Это один из тех мостов, которые переводят людей через бездну отчаяния и делают жизнь не такой- А, просто так- Трагичной, как она могла бы, как она могла бы нам показаться. Потому что если выйти из рутины, люди начинают понимать, что жизнь бессмысленна. Вы когда-нибудь лежали в больнице или посещали родственников? Ну, предположим. Да. Светланочка, болел ли у тебя кто-нибудь из родственников надеждой? А в этом и смысл. Не, даже не только об этом, а вот выражение лиц людей, которые лежат в больнице, ну, не по мелочи. Оно совершенно другое. Я думаю, ну, вы видели людей? Это, особенно это тяжело наблюдать у детей, но и у взрослых это не лучше. Это люди, которые понимают, что к рутине они уже не вернутся. Если посмотреть в лица людей, которые лежат в больнице и знают, что они больны, тяжко больны, а некоторые безнадежно больны, они вышли из рутины, эти люди, они не вернутся в нее, а мы только рутиной и спасаемся. Вот эта вот жизнь, мышиная беготня, бессмысленная зачастую, да, она нас затягивает, и мы живем ради нее самой. А люди, которые вышли из этого состояния, они понимают, как это все бессмысленно и глупо. Но и этого им тоже оставлять не хочется. Вот в этом состоянии человеческом, тяжелом и трудном, может очень помочь великая поэзия. Может быть, в этом ее одно из главных предназначений, то есть не дать человеку впасть в отчаяние. Помочь нельзя- Или страху, или страху захватить. Ну, страх, отчаяние, да. Не дать страху отчаяния побороть человека. Помочь нельзя, но помогать нужно. Вот поэзия, она не может помочь, но она помогает. Понимаете, да? Угу. Очень такая, такое тонкое различие грамматическое. Кстати, на многих языках невозможное благодаря такому устройству глагольных форм в русском языке это удается. То есть поэзия не может помочь, но она всегда помогает. Да, она помогает именно как процесс и помогает как результат. И вот эти стихи, они тоже могут вам помочь в какой-то момент начать помогать в той или иной форме. Но писали их люди, а люди разные. И на основе анализа личности очень разных людей, таких как Тютчев, Фет, Лермонтов, Пушкин, люди совершенно между собой несхожие, они только в поэтическом, там, сборнике, да, становятся просто именами. А так это были люди с очень разными судьбами. Это тоже, кстати, одна из интереснейших задач: разглядеть за строками живого человека, не строку в хрестоматии, а живого человека с его страстями, с его злобой и пороком, с его ненавистью, как у Лермонтова, с его этим гнилостным брожением, да? С надеждами, заблуждениями. Это очень интересная вещь. Это делает поэзию такой несокрушимой, да, и такой непреодолимой. То есть когда читаешь эти строки, устоять невозможно. Это потому, что человек говорит искренне, от всей души. А масштаб личности такой, что это пробивает любые наши защиты. Получается как снаряд огромного калибра, пробивающий любые стены. На этом проникающее действие поэзии и основано. Ее такая вот неотразимость. Таким путем, мои дорогие, мы разобрали с вами, как я вам обещал, Эфиопа, шотландца, немца и поляка. А вот еще у нас осталось. Что у нас осталось, мои дорогие? А, Данте, да. Ну, давайте разберем Данте. У нас же полный интернационал. Тогда здесь нужно еще и что писал Эфиоп про итальянца, да? А вы "Божественную комедию" давно перечитывали? Очень давно. Напрасно. Ну, здесь формально, да, соблюден стиль. Терцины вот эти дантовские, которыми это написано, да? Узна-- узнаваемо сразу. Вы помните, да, как начиналось? Но! Тон, каким пишет Пушкин и Данте, это две большие разницы. Ну, они разные были люди. Разные были, да. И интересно, вот его захватил именно ад. Пафос. Ну, опи-описывать ужасы тяжело, потому что есть всегда- Это очень тяжело описывать. Всегда опасность сбиться в некий такой стеб. А потом, когда сильно пугать, становится не страшно. Проще всего описывать смешное, потому что ну не рассмешил и ладно. А вот если не напугал, это вроде как написал плохо. У Данте в сцене ада там множество разных ужасных сцен. Там эти черти бесчинствуют. Но я просто хочу напомнить размер, да? "Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу". Вот таким размером написана "Божественная комедия". И Пушкин этому полностью подражает. И далее мы пошли. Мы это Данте и Вергилий, да, но тут Пушкин, наверное. И далее мы пошли, и страх обнял меня. Бесенок, под себя поджав свое копыто, крутил ростовщика у адского огня; горячий капал жир в копченое корыто, и лопал на огне печеный ростовщик. А я: "Поведай мне, в сей казни что сокрыто?" Вергилий мне: "Мой сын, в сей казни смысл велик. Одно стяжание имев всегда в предмете, жир должников своих сосал сей злой старик и их безжалостно крутил на вашем свете". Тут грешник жареный протяжно возопил: "О, если б я теперь стонул в холодной лети! О, если б зимний дождь мне кожу остудил! Сто наста я терплю процент неимоверный". Тут звучно лопнул он - я взоры потупил. Тогда услышал я, о диво, запах скверный, как будто тухлое разбилось яйцо иль карантинный страж курил жаровней серной. Во время холеры окуривали. Я, нос себе зажав, отворотил лицо. Но мудрый вождь тащил меня все дале, дале. И, камень приподняв за медное кольцо, сошли мы вниз. Я узрел себя в подвале. Первая сцена - мучение ростовщика. Горячий капал жир, копченое корыто, да? Эээ... Печеный ростовщик, как будто тухлое разбилось яйцо. Грешник, жареный протяжно, возопил. Весь арсенал слов из кухни, но не аппетитный такой, да? Но это готовят его, да? Все вот так сейчас его раз-- это тоже бес сниженный. То есть его, конечно, мучают ростовщика, но сам набор слов очень бытовой. И сцена получается такая, эээ- Не из приятных. Она-то не из приятных, но она отвратительная именно насколько как бы похоже на кухню, где плохо пахнет, да? Смесь такой кухни и бойни. Но набор именно таких кухонных, да, приготовительных слов очень странный, да, для пыточной камеры. То есть, оказывается, мучают как в кухне, ну, там жарят все, да? И никаких тебе там- Это классика, это классика. Черти поджаривают на вертеле. Они, ну, они не только- Ну, на сковородке. Да, они на сковородках, в котлах, да, но они же не с целью потом хавать. А здесь жареный, печеный, копченый, вареный. А еще и- Горячий жир, и он лопнул. Ну точно, как бесенок. А чем, а чем, чем питаются бесы? Духовной-то пищей, да? Конечно, как и ангелы. В этом случае мой бес крепкий парень, а ваш должен быть совсем хиленький и тощий. У каждого свой. А мой-то о, крепкий зараза! Тогда я демонов увидел черный рой, подобный издали ватаге муравьиной, и бесы тешились проклятою игрой. Здесь уже не кухня, здесь спальня. До свода адского касалася вершиной гора стеклянная, как Арарат остра, и разлегалася она темною равниной. И бесы, раскалив, как жар чугун, ядра, пустили вниз его смердящими когтями. Ядро запрыгало, и гладкая гора, звеня, растрескалась колючими звездами. Тогда других чертей нетерпеливый рой за жертвой кинулся с ужасными словами, оскорбляя бедных женщин и укоряя их в отсутствии добродетели. Схватили под руку жену с ее сестрой, и заголили их, и вниз спихнули с криком воеже. И обе, седячи, пустились вниз стрелой. Кошмар! Порыв отчаянья я внял в их вопле диком, стекло их резало, впивалось в тело им. А бесы прыгали в веселии великом. Я изумлен глядел с смущеньем на них. Да, очень интересная штука. То есть в одном случае адские муки это кухня, а в другом что-то такое из арсенала Маркиза, да? Да, это погори по острому краю. Малоприят- Седячи загори. Малоприятного мало, да. Ну, что делать? Я не знаю. Может, оно так и выглядит. Что там такого делали эта жена с ее сестрой? Вот. А также девушки все с улицы Тверской, все в рифму, да? Куда там они идут? Все по этим острым гребням скал. Какие-то такие неожиданные муки, да? Во-первых, тут нет ничего нравоучительного, нет ничего возвышенного, нет ничего пугающего. Здесь в одном случае смешное, во втором такое, ну, пикантное, знаешь, такое для мальчишника. Да как вы говорили, там было? А черт! Да, да, да, да, да. Ага, значит, потрескалась скала. Да? Но это меняет дело, конечно. Да, в таком духе. И как относится Пушкин к аду? Я думаю, для него ада нет. Это видно и из Мефистофеля. Для него потаповка. Да, да, это выдумка для него, конечно, это для него выдумка. И в одном случае это что-то такое, как дворянское собрание, там какое-то приготовление к балу, да? Парад. Парад, офицеры, там, а также варят. Гвардейчики. Да, уха варится. Цари, да, да. Карты, сплетни, мухлеж карточный. Разговор, какие гости будут. А в другом случае это кухня. И в третьем случае это спальня с таким пикантным, да, э, пикантным душком, альковная история. Ну вот, вот это и весь ад. Он в это не верит, но почему-то именно об этом пишет. Может быть, это для него важно, да, чтобы это полностью избыть. Или он начинает с тех вещей, над которыми он считает возможным смеяться. Скажем, над раем он не смеется, да и задумался ли он над раем, да? А вот ад у него такой вот интересный представляется, да? А вы как себе ад представляете? Блин, как-то приблизительно так, как принято, как рисуют нам. Как его представить-то? Никак. Ну да. Вот, под землей и жарко. Это хорошо сказано. Как тут противоположность- Избыточная. А если над землей жарко - это Таиланд, да? Под землей это уже метро. Это метро, да. Ну тут, если что, приближается к этому. Метро сильно похоже, да, это правда, да. Особенно в часы пик. И в часы пик, и в часы взрывов, да. Это безусловно. Просто, а точно так же можно спросить: а как вы представляете себе рай? Если это просто понятно, что это две противоположности, но какая из них? Рай я не хочу представлять. Рай? Ну, то же самое, то что тебе, то, что- Рай штука, я думаю, пресная такая. Ну, все там. Только у мусульман рай хорош: семьдесят девственниц на каждого шахида. А так, ну что там? Праведники кастраты поют себе тихенько перед престолом Божиим, выводят дивными голосами. Вот это и весь кайф. Так кто-то сказал, что в раю отличная компания. Ну, в аду, в аду, в аду получше, конечно, да, в аду получше. А если [смеется]-- но ведь люди верили столетиями, да? Не-- я думаю, для чего он это писал? Может быть, среди прочего, это, конечно, э, попытка окончательно с суеверием расправиться. Что смешно, уже не может быть страшно. У него в двух случаях из трех ад абсолютно смешной, а в третьем он такой, ну, немножко, конечно, страшноватый, там, заголивший по этим всем скалам, но он тоже такой, да, он такой паскудно-похабный, пикантный, да, пикантный с похабностью, но тоже смешной. Так, но следы тут не в плане. А именно в плане, да. В плане мух. Да! Да, в плане мух. Они текут, да, в плане пикантности. То, над чем смеешься, того уже не боишься. Может быть, это вот знаменует очередну-- как бы некую победу, что ли, его мировоззрения. Он перестал его бояться, я думаю, достаточно давно и призывает не бояться и всех остальных своих читателей. И вот так вот оно и есть. Так вот оно и есть. Вот так, мои дорогие.
