Чтение есть благороднейшее из искусств

Сегодня по плану должны начаться занятия по, э, техникам истолкования текстов. И вот в дальнейшем какие, значит, занятия у нас предстоят, они все, в общем-то, по текстам-то и будут. Поэтому вот такие штуки, вы к ним привыкайте, раздаточного материала. Это называется текст, и его надо не рассматривать, а читать. Вот эти черненькие хреновины, это вроде, которые напоминают просо, это буквы. Вот их читать не будем, и из этих букв будем составлять слова. Вот это только поначалу кажется сложным, а так мы это все легко освоим. Значит, поскольку у нас в анонсе сказано, что мы начинаем с Пушкина, то вот, значит, Пушкина мы вам и приготовили несколько стихотворений, из каковых, подозреваю, большая часть вам, конечно, хорошо известна. Они такие в плохом смысле хрестоматийные, то есть их затаскали и, там, замурзали, и первоначальный смысл их во многом утрачен, а некоторые, к счастью, менее известны, и поэтому вы на них сможете посмотреть глазами. Для истолкования можно взять любой текст. Просто по поводу Пушкина есть некая иллюзия не среди банковских работников, конечно, а вообще вот в публике, что, ну, как бы Пушкина-то мы все понимаем. Но между тем, [смеется] как показывает практика, как раз Пушкин-то, он известен меньше всех, поскольку он был личностью гораздо более глубокой, чем это принято думать, и очень был далек от хрестоматийного глянцевого образа, который все время транслировался и при совдепии, и в нынешние времена. Поэтому, поскольку Пушкин наше все, кто забыл, то мы, наверное, с него-то именно и начнем, потому что в любой литературе существует некий такой, ну, скажем, базовый текст. Для русской литературы это, конечно, Пушкин и все остальное, это или его перепевы, или подражание ему, или опровержение его, или стеб над ним. По большому счету, так сказать... Или полемика с ним, да, иной раз, это тоже бывает. Но в зависимости от намерения автора, от его серьезности, от степени масштаба личности. Но как, поскольку вот это тот текст, который невозможно вычеркнуть, никто же не может сказать, что Пушкина не было. То есть он был, и его огромная известность, широчайшая, его расхватанность на цитаты делает его такой же частью существования, как явление природы. Вот когда текст становится явлением природы в культуре, тогда начинается его такая другая совершенно жизнь. Уже не текст, не текстовая, а иная, в экзистенциальном смысле иная. Текст начинает существовать по другим законам, часто уже не как художественное произведение, а как религиозный текст. Вот из Пушкина, например, очень запросто сделали икону, хотя его реальный образ с иконой имел мало общего, как вы знаете, да? И все говорят: "Я помню чудное мгновение" - одно из немногих лирических стихотворений, которые он написал, будучи в таком добром расположении духа. А множество его залихватских веселых классных стихотворений с чудесными подробностями как раз менее известны широкой публике. А там есть на что посмотреть. То есть он-то как раз под хрестоматийный глянец совсем не подходил. И здесь перед нами интереснейшая картина того, насколько реальный образ автора, в данном случае вот камер-юнкера Пушкина Александра Сергеевича, расходится с тем образом, который в народном сознании запечатлевается. Реальный человек был совершенно не такой. Если он смотрит на нас реально с небес, что сложно себе представить, то он, конечно, ужасается. С другой стороны, ну а что ему? Он выпивает там себе потихоньку с великими поэтами, я думаю, там, с Софоклом, с Бо Дзю-И, с Сервантесом. Они смеются, конечно, над нами, над глупостью и уродством человеческим, над которым он смеялся всю жизнь. Я думаю, что огорчает его, возможно, когда он трезвеет, это то, как мало мы его понимаем и как реально его личность ускользает от нашего взора. Мы начнем анализ пушкинских строк не с него самого, а с стихотворения Цветаевой. У Цветаевой есть цикл такой, называется "Мой Пушкин". Про Цветаеву вы в курсе, да? Марина Ивановна была такая повесилась. Да, мой Пушкин - это такая смелая заявка, да? Есть как бы общий Пушкин, а есть мой. Но для этого надо быть гением, чтобы так заявить. И у нее есть удивительные там совершенно строки, и оно длинное стихотворение, я вам цитировать буду только куски из него. Начинается оно такими словами: "Преодоление косности русской. Пушкинский гений? Пушкинский мускул. Над кашалотьей тушей судьбы. Мускул полета, бега, борьбы". Очень хорошо. Не представляю себе Пушкина как мускулистого человека. Или он был рыхлый, как, как вот это, как Горбачев, как Киркоров, как спецназ, как биатлон. Вот как кто он был, да? Вот она представила себе мускулистого, замечательно совершенно. Это действительно мой Пушкин. Я думаю, он был подтянутый парень. Вот. Там есть строки такие замечательные: "Мускул гимнаста и арестанта, что на канате из собственных жил над казематом с соколом взмыл". Великолепно! Вот он был такой парень, да? Умер он в тридцать семь лет. Многие пережили этот возраст совершенно напрасно и за это время успел создать целую цивилизацию. Но он же умер молодым мужиком и был, естественно, сжираем страстями. При этом он находил время задумываться. Вот мы сейчас посмотрим, над чем он думал. Тут в отобранной подборке, она тоже, конечно, не репрезентативная, у него ж по разному поводу есть стихи. Здесь мало такой лирики чисто любовной, да? Но и публицистики не так много. А тут такие вот размышления. Поскольку он склонен был к размышлениям. Он был человек быстрый. Говорят, он не мог устоять на месте больше пятнадцати минут. Не мог, так вот, переминался с ноги на ногу. Его все время влекло к перемене мест. И вот для того, чтобы впасть в состояние сосредоточенности, что ему нужно было пережить, да? Для того, чтобы он сел, взял перо, бумагу, а это же надо еще перо очинить перочинным ножом, чернила надо развести, потому что они были сухие, и потом начинать писать, да, на осьмушке бумаги и стараться не делать клякс в отсутствие промокашек. И вот тогда он писал стихи. Вы видели его черновики? Это офигеть! То есть вот он ничего не писал сразу, да, как вот показано в фильме "Влюбленный Шекспир", как якобы писал Шекспир. Я думаю, что это такое, в фильмах он так писал, садился и [смеется] никто, я думаю, так не писал. И у Шекспира, и Пушкина, шекспировских черновиков, по-моему, не уцелело. Но вот он каждое слово выбирал и как оно у него подходило удивительно. А потом он как-то так вот их расставлял. И теперь ни одно слово не выкинешь, да? Хотя все слова нам, в принципе, известны. И он в поэтической форме, это очень тяжело, излагал глубокие мысли. Мысли вообще глубокие излагать тяжко, но поэтическая форма, она же требует совершенно определенных требований. Это значит, изначально человек, например, выполняет какой-то акробатический кульбит, при этом он ноги себе связывает, а на плечи кладет барана, в одних руках мешок, а в других, например, автомат или букет. И вот он так вот крутится. Вот он себе сознательно усложняет задачу. И потом блистательно из этого положения выходит. И в этом есть, конечно, любование талантом собственным и изумительным владением слова. Талант редкий. Большинство людей, конечно, ужасающе косноязычны. Вы когда-нибудь слышали, как говорит Леонид Васильевич Тягачев, президент Олимпийского комитета? Это надо охренеть! [смеется] Но нельзя сказать, что другие чиновники говорят намного лучше. Лучше всех был, конечно, Иван Шандыбин. Василий Шандыбин, да. Но тот был фигура нарицательная, а Тягачев-то вроде бы и нет. Но это потрясающе. Черномырдин, он переводит внутренне. То есть он пытается все время выбросить "бля", обойти "бля" как-то думает, грамматически же будет неверно. И вот эта мысль, да, что предложение не окончено, оно его останавливает, и он тормозит все время. Вот, но, но Перл вообще офигительно. Но какие фразы, да? Куда послали, туда и посол. [смех] Ну, какую бы партию мы ни создавали, у нас все равно получится КПСС. Это, можно сказать, то, то, то как гений. Хотели получше - это шедевр всех времен, да? Уже был такой, такая нарицательная. Абсолютно, да. То есть это совершеннейший гений, да? Просто, ну, такая манера мышления, да, не похожая на нашу, да. А почему? Он просто говорит правду. Не, а не только, я думаю, как он изла-излагает, он внутри он способен, но он излагает внутри себя, как он привык на оперативках Газпрома. Мама, вот туда отверстие, там кишка и так далее. А прилюдно ж так нельзя. И получается, и о чем тогда говорить? То есть восемьдесят процентов языка он сразу выбрасывает и лихорадочно ищет, какие еще слова, да. И тогда он выдает такие фразы. Если бы Шандыбин сказал что-то похожее, его бы на руках носили, да. Косноязычие людское, оно чудовищное. Во времена, я думаю, Пушкина было ничуть не лучше, а может быть, просто они более гладко, тогда все-таки учили риторике в гимназиях. Сейчас это давно забыто. Но выразить, конечно, мысль, никакой они были не в состоянии, а он это выражал блестяще. И вот мы с вами почитаем, о чем он думал и где ему приходило в голову блестящим образом сложную мысль изложить. И первое, конечно, это о словах, это из Пендемонти, да. Найдите такой стишок. Никакого Пендемонти нет, это мистификация литературная. Не было поэта никогда с именем Пендемонти. Зачем он это сделал? Потому что если бы он сам такое написал, цензура бы не пропустила. А как, если перевод, ну так он вроде и не виноват. Литературные мистификации всегда были в моде, никогда не выйдут. Иной раз скрыться от цензуры, иной раз и соображение поморочить окружающих. Так Борхес любил это, Умберто Эко. Многие люди любят такой вот, да, розыгрыш. Создают такую среду, в которой сами и существуют. И вот он придумал итальянского некоего поэта Пендемонти и от его имени говорит вот такие очень интересные строки, которые всем ревнителям республики, у нас же Пушкина рисуют таким певцом свободы. Вот он в молодости говорил, писал оду "Вольность", писал царю. Это не сразу. Сначала он писал царю: "Самовластительный злодей, тебя, твой трон я ненавижу, твою погибель, смерть детей с жестокой радостью вижу". Сейчас бы, блин, за это ему вломили, но поскольку он эфиоп, так его не трогают. А детей тогда за что, собака? А вот писал, да, и тоже из песни слова не выкинешь. Он одобрял, конечно, декабристов, которые хотели вырезать всю царскую семью, ну, чтобы не было. И в этом смысле он был человеком довольно экстремистских убеждений. По-моему, масонское стихотворение братьям декабристам осужденным, да: "Во глубине сибирских руд храните гордое терпение, гордое не пропадет", поможете мне? Ваш скорбный труд и дум высокое стремление. А дальше? Дальше было [смеется] дальше было Снегурочка. [вздыхает] Свобода вас встретит- Это потом. А вто-вто-второй куплет? Темница рухнет, и свобода. А до этого? Товарищ, верь, звезда, звезда пленительного счастья! Нет. И напишут наши имена. Оковы тяжкие падут, тюрьмы Nice рухнут, и свобода, свобода как женщина, как на картине Делакруа. Свобода, ведущая народы, когда там голая красавица, а за ней разные мужики. Красивая очень. Свобода встретит радостно народ, и братья меч вам отдадут. А вот он не старым человеком, но пережив многие потрясения, пишет стихотворение, которое приписывают некоему Пендемонте про идеалы своей молодости, про республиканское правление и о том, как все классно будет, когда падет ненавистная бля монархия и когда, наконец, будет парламент, республика и все республиканские атрибуты. Вот он что по этому поводу пишет: недорого ценю я громкие права, от коих не одна кружится голова. Я не ропщу о том, что отказали боги мне в сладкой участи оспоривать налоги или мешать царям друг с другом воевать. И мало горя мне свободна ли цензура, свободна ли печать морочит олухов. Иль чуткая цензура в журнальных замыслах стесняет балагура. Все это, видите ли, слова, слова, слова. Обратите внимание, это курсивом, да, выделяется? Но тут нет сноски. А вы мне скажете откуда. Это из Гамлета. Да, это из Гамлета. Иные лучшие мне дороги права. Иная лучшая потребна мне свобода. Зависеть от царя, зависеть от народа - не все ли нам равно? Это приговор убеждениям молодости. Бог с ними. Никому отчета не давать, себе лишь самому служить и угождать. Для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи. По прихоти своей скитаться здесь и там, дивясь божественным природы красотам и перед созданиями искусств и вдохновения, трепеща радостно в восторгах умиления. Вот счастье, вот права. Вот так. То есть, на самом деле человек пришел к выводу, что вся политическая борьба, сколько бы они затевали, не имеет никакого значения. А? Это тридцать четвертый или пятый, вот не скажу вам точно, но уже под конец его жизни. Но он совершенно молодой человек, ему тридцать пять лет, да, где-то так. И он пишет такое мудрое и такое вполне старческое стихотворение, да? И тут нет проклятий никому. А как он говорит о всех своих противниках? Бог с ними, да? И даже не фиг с ними, а Бог с ними. Да, и он реально машет на них рукой. Не все ли нам равно? То есть он вдруг понял, да, получается, напрасные жертвы приносили все эти его братья декабристы, которые гниют, он же это пишет в Питере, они гниют во глубине сибирских руд. Вот как интересно. Оказывается, все слова. Words, words, words, говорит Гамлет. Все слова, слова, слова, все пустяки и суесловие. А реальная жизнь совсем ином. В жизни для себя, в жизни духа. Дивясь божественной природы красота. А как же поэт, готовый умереть за свободу слова? А ему пофигу. Свободна ли печать, морочит олухов. Олухи - это кто мы, дорогие мои? Это мы. Это мы. Не узнаете? Да. Или цензура в журнальных происках, в чем там, помыслах стесняет балагура. Балагур знаете, кто такой? Который все время звездит. Балагур, он же балакирь. Была такая должность при царях. Это шут, который говорил, у него рот не закрывался. Прибаутки, шутки, он как-то там это плел эти словеса. Вот это балагур. Есть такие люди. Сейчас меньше это востребовано, потому что больше востребовано то, что у Оруэлла называется пятиминутка ненависти. И те, которые балагуры на телевидении на российском, да, они все захлебываются в своей слюне и в моче в кровавой. Все эти Леонтьевы, Шевченки, да, это их душит, да? А есть балагуры такие, да, добродушные. Вот он сидит и бухтит. И о чем? И ни о чем, ни о чем. Вот оказывается, цензура это не душитель свободы, да, не страшное зло, не ярмо, которое душит вольную печать и свободно рвущееся слово, а это просто инструмент для укрощения болтуна, который, ну, так скажет на сто пятьдесят тысяч слов меньше. Какое интересное и горькое стихотворение, приписанное мифическому Пендемонте. Да, вот вы перечитайте его дома на досуге. Вот счастье, вот права. А все то, о чем ломают копья политики и легальные в парламенте, и страшные заговорщики. Помните, у Грибоедова, да, там Репетилов прибегает и говорит: секретнейший союз. Об этом секретнейшем союзе известно ему, мудаку, и последней старухе на Перу. Это тайное общество, конспираторы фиговы. Да? Это вот на таком уровне тайное общество. А восстание декабристов какая прелесть, да? Вышло два полка. Диктатор Трубецкой не явился. Ну, Рылеев, вдохновитель восстания, болен был ангиной, не пришел. Вот такая хреновина, да. Общество Южное и Северное, которое, как потом оказалось, опутали всю страну паутиной заговора. Они вообще понятия не имели, что происходит. Каков уровень организации. Теперь вы начинаете уважать большевиков? Да, такое дело. И вот ради этого жить, да? Есть такая замечательная, короткая такая, короткий такой стишок у японского одного поэта Исекава Такубоку. Ради этого жить? И ради этого умереть, остав, остав этот спор. Вот он не знал тогда никакого Токубоку, хотя Токубоку уже жил. Но это совершенно не об этом, потому что идеалы молодости, политика, героизм, смерть, подлые жандармы, сатрапы и палачи одни, великие герои и мученики другие. Все слова, слова, слова. А дело, оказывается, совершенно не в этом. Вот как это понимать в контексте пушкинского вольнолюбия, противостояния цензуре, борьбе за народное счастье и всему прочему? Вот оно оказывается как? Вот он где больше вам нравится: в вольности, когда твою погибель, смерть детей или в пророческом видении масонского братства, совершенно масонское стихотворение, звезда пленительного счастья, она потом реально взошла над Кремлем и до сих пор там сияет. Это пятиконечная звезда ложи Астрея. Мы все в ее счастье купаемся, как известно, да? И братья меч вам отдадут восстановление доброго имени. Все произошло! Памятники декабристам, Сенатскую площадь переименовали. И что помогло это им? Воскресли из повешенных? Стоит рисковать? Большой вопрос, да? Вот одни, как Галич, не успокоились. Смеешь выйти на площадь, вот на Сенатской площади, значит, тот день, вот человек исключительно политическое животное и должен жить одной политикой, да? Вот умереть, как Новодворская. Я не говорю в смысле о неслыханной красоты, примеров которой мы не зрим ни в античности, ни в средние века, но я имею в виду ее направленность. Вот человек все время говорит об одном и том же. Некто Ульянов, известен вам такой? Да, написал пятьдесят четыре тома, все от руки, не диктовал секретаркам, как некоторые, и не фигачил по клаве, а все от руки. Пятьдесят четыре тома, все об одном и том же. Ну, это ж надо охренеть! Про свою революцию. Ну и вы хотите сказать, что это психически здоровый человек? Значит, надо быть таким, то есть поведенным на одной теме и сказать: вот вся моя жизнь - это служение вот этим делам. Или сказать, что все это, мой друг, слова, слова, слова. Вот над чем я призываю вас задуматься. Нет, отнюдь не риторический, это вопрос экзистенциальный. Это вопрос выбора. Риторический вот этот вопрос, ответ на который заранее известен, да? Надо ли душить старушек? Ну, мы знаем ответ. Или пришел, я вам рассказывал, да, пришел кадер на радиостанцию "Эхо Москвы", некто Никонов. Надо ли оставлять неполноценных детей в живых? И он серьезно отстаивал точку зрения, что нет, не надо. Кто ты, блядь, такой? Кто ты такой, урод? Ты посмотри на себя! Кто, кто тебе дал право решать, кто будет жить? Таких, как ты, господин Никонов, всех повесили в сорок пятом - сорок шестом году на малых Нюрнбергских процессах. И он совершенно всерьез на шестьдесят пятом году победы, якобы осуществившейся, говорит такие вещи в эфире. Вот это вопрос риторический. Оказывается, для него тоже нет, да? И какая-то часть публики его поддержала. Небольшая, одиннадцать процентов, но эти одиннадцать процентов нашлись среди "Эхо Москвы", одиннадцать процентов. Находились, находятся и будут- И будут находиться, да! И Светуля права, и Инна права, к великому нашему сожалению, вот такие дела. Вот риторический вопрос, а это вопрос экзистенциальный. Так что такое наши политические убеждения? Имеет смысл их проповедовать? Надо выступать против неправды, тирании и так далее? Все слова, слова, слова. Стихотворение глубже и в чем-то безнадежнее, чем нам бы хотелось. Ну вот подумайте. Проповедь пофигизма? Нет, это не проповедь пофигизма, а есть некоторая такая усталость и переосмысление. Так вот, имеет смысл принести в жертву этому жизнь или нет? Вот это вопрос отнюдь не риторический. Но если это и есть жизнь? Ну, для кого-то да. Но если жизнь сводится к этому, ради этого жить и ради этого умереть, оставлять спорить или не оставлять? Вопрос на сто тысяч. Здесь вопрос просто: ты, делая следующий шаг, задумываешься или ты просто, как однажды тебе придали ускорение, так и прешь? Но кто придал? Ты же сам себе и придал. Ты же сам выбираешь. Ну важно! Ты сам выбираешь, да? Да. Вот. Нам в свое время всем придали определенное ускорение. Что-то не все так далеко пошли. Это раз. Во-вторых, всех учили, ну нафига ж ты был первым учеником, да? Хороший вопрос для многих. Кроме того- Мне кажется, всегда не нафига. Не, не, не, не. Нет, ну я имею в виду подлости когда учили, да? Ааа. Всех учили в совдеповской школе, там, приспосабливаться, врать, подличать. Ну а зачем ты был первым учеником? Да, вот такие вот дела. А мы говорим, понимаем Пушкина, да? Ну, для того чтобы это впечатление усугубить, мы прочтем коротенькое стихотворение "Не то беда". Эпиграммка такая. Вот я читаю, а вы мне объясняете. Пушкин пишет злобную эпиграмму. Он писал много злобных эпиграмм, да? Милорду Воронцову, у которого он отбил любовницу и пытался отбить жену, а тот не давал. И за это Пушкин его люто ненавидел. [смеется] Ну надо ж быть такой сволочью, а, не хотеть поделиться. Он написал грамму полу-- милорд полукупец, полу- Мудрец. Мудрец, полуневежда, полуподлец, но есть надежда, что станет полным наконец, да? Был вполне достойный человек Воронцов. Да, дивная эпиграммка графине Орловой-Чесменской. Благочестивая жена душою Богу предана, а грешною плотию архимандриту Фотию. Да, умел сказать. Бесстойный он человек. Так я попросил. Нет, ну кто-то уймет вообще наивных девушек или они будут бесчинствовать тут? Это прямо клуб наивных девушек. Значит, он пишет, вы мне скажете кому, эпиграмму. Не то беда, что ты поляк. Костюшко - лях, Мицкевич - лях. Пожалуй, будь себе татарин, и тут не вижу я стыда. Эпохальная строка: будь жид, и это не беда! Разрешил, блин. Беда, что ты видок фигляря. Вот тут ничего не понятно. Не то беда, что ты поляк. Мы можем догадаться, что адресат, видимо, был из них. Кто это был? Не? Костюшко. А кто такой Костюшко? Хорошо, что я не слышал. Как звали Костюшко? Тадеуш. Тадеушко, нечно, да. Тадеуш Костюшко, вождь польского восстания за независимость Польши в конце восемнадцатого века, раздавленного русскими войсками под предводительством Александра Васильевича Суворова. Совершенно верно. Ааа Костюшко хороший, значит, лях. Адам Мицкевич, друг Пушкина, тоже лях и тоже неплохой. Значит, быть поляком вроде как и не совсем плохо. Не за это он упрекает адресата эпиграммы, он разрешает ему великодушно со стороны своего великорусского происхождения быть даже лях-католиком и проклятым ляхом. Пожалуй, будь себе татарин, и это неплохо. И тут не вижу я стыда. Великолепная строка, при которой мой друг Миша Войсков предлагал всем вставать. Будь жид, и это не беда. Разрешил. Ну, потому что быть жидом - это последняя степень человеческого падения, да? Ну ни хрена себе. Беда, что ты Видок-Фиглярин. Кто такой Видок и кто такой Фиглярин? Это. Вы же говорили, знаете Пушкина. Фиглярин связывается с фамилией адресата. Булгарин. Булгарин, да? Знаете такого кадра? Фадей Венедиктович Булгарин, поляк. Фамилия Булгарин, да? Поляк по национальности, воевал на стороне Наполеона под знаменами Станислава Понятовского, который командовал у Наполеона левым крылом кавалерии. Сам Понятовский утонул в Березине, но этот кадр не утонул, сдался, сделал блестящую карьеру. Журналистом был прекрасным. За что его Пушкин не любил? За то, что журнал Булгарина "Северная пчела" расходился офигенным тиражом, а пушкинский такой нев-- "Современник" никто не хотел покупать. Как же такую суку не ненавидеть? Тиражи булгаринских книг превосходили пушкинские в разы. Вы можете сказать: зато теперь никто не читает. Но Пушкин-то жил тогда, и он понятия не имел про то, что такие замечательные мы все эти банки будем читать Пушкина, а Булгарина не станем. А булгаринский роман "Сиротка", название какое, да? Ну, вы понимаете, он был обречен на успех с таким названием, да? Ну, это как сейчас, там, я не знаю, убийство в влажной комнате, да? Или там брак Тины Канделаки с призраком. Ну что? Сто процентов убивает. "Сиротка" какое название! Все зачитывались, блин. Да, кадр состояние делал все на литературе. А этот пишет, пишет из Пиндемонти, никто не читает. Завидовал. Бывало, да. Фадей Венедиктович. В советской литературе Булгарин изображен абсолютным мудаком и мерзавцем. А он был просто удачливый человек. Вот издавал журналы, но он не хотел прославиться в вечности. У него не было ощущения, что он мессия, он должен поднять русскую литературу. Вот что популярно, то он и фигачил, да? Фиглярин понятно, фигляр - шут, Фиглярин Булгарин. Обыгрывание фамилии и не то беда. Да я, мол, тебя не люблю не за то, что ты поляк. Будь ты даже жидом, ты не стал бы хуже. Тут великолепная национальная терпимость, делающая честь гению. Но кто такой Видок? Шарль Эжен Видок начинал карьеру как уголовник, очень преуспевающий, был, ну, по современному говоря, вором в законе. Тогда не было таких категорий, но он был королем преступного мира Парижа, а это не Хренсбура. И претендовал на то, чтобы стать таковым во Франции. Но попался. Ему сказали: или ты идешь на гильотину, а не на каторгу, откуда бы он легко, там была половина друзей, и там все покупалось, и можно было устроить и условия жизни нормальные и убежать. А с гильотины уже никак. Значит, или гильотина, или ты сотрудничаешь с полицией. Что выбрал этот достойный человек? Сотрудничество с полицией. Правильно! И вот так поступила бы каждая наивная девушка, будь она на его месте. Вот. Конечно. Так он не просто стал сотрудничать, он стал сотрудничать уже по-крупному. И он выдал, во-первых, он моментально сдал всех своих друзей. Кроме того, он позволил создать агентурную сеть, не имеющую прецедентов. И он стал первым парижским префектом полиции из уголовников. Очень эффективный, потому что он же все знал. Он знал все приемы, все нычки, места, где они прячутся, знал все уловки, знал адреса, знал сбытчиков краденого. Изумительно работал кадр и умер в своей постели. Человек глубокой принципиальности. Видок. Он стал, ну, нарицательной фигурой. Сейчас он забыт, хотя у меня дома Галочке как любитель Видок, любительнице Видока принесу почитать два тома его воспоминаний, но они неинтересные. Видок стал символом перебежчиков, переметчиков, да, людей, которые меняют убеждения и хозяев в зависимости от конъюнктуры. Потому что, ну, настоящий вор же не пойдет, да? Разве может вор стать на сторону администрации? Это будет фраер и сука, а не вор. Да, мы же это знаем из рассказов колымских Шаламова, всякие уголовные дела. А здесь вот он был таким вором и стал не то что сукой, а прямо-таки, ну, махровейшим негодяем. И ничего страшного. И смотрел в глаза бывшим своим друзьям, произносил речи о нравственности, что особенно всех потрясало. Вот учил всех хорошо жить. Вот Пушкин обвиняет Булгарина в этом, что ты же служил, значит, под французским орлом, а теперь ты такой русский патриот. А давно ли ты, гад, воевал с нами с оружием в руках? Тебе, мол, все равно, какому орлу служить французскому ли одноглавому или русскому двуглавому, лишь бы быть сытому. И популярному. И популярному, да. А между тем Булгарин был такой образцовый гражданин.А может, Пушкину просто зависть говорила? Я думаю, что очень во многом, но облекалась вот в такие красивые слова. Ну и, конечно, изумительная строка здесь по поводу того, что, пожалуй, будь себе татарин, и в том не вижу я стыда, будь жид, и это не беда. Да, говорящая о большом демократизме и запасе толерантности. Время такое. Оно всегда одинаковое, время оно всегда одинаковое. Нормальная человеческая зависть. Но вот вам коротенькая эпиграмма, где каждую строку надо истолковывать. То есть, мы далеко-далеко не все знаем из даже поверхностного уровня анализа, да? Не все нам понятно из того, что нам предлагают пушкинские строки. Ну, тут все понятно, это злобная публицистика, тут желание, там, укусить побольнее, да? Это не Пендемонтье. Даже странно, что написал один и тот же человек. Да? Более наверное Булгарин, никого он не предавал. Булгарин? Конечно, ну, повоевал там, потом спокойно себе- Да в принципе, нет. Булгарин считался лучшим фельетонистом России. А вот эпиграммы самые злобные были пушкинские. И настолько он этим славился, что все удачные эпиграммы, все ему приписывались. То есть считалось, что никто другой, кроме как Пушкин, не может так припечатать. Хотя могли и другие. Как сейчас Гафту, да? Да, да, как сейчас Гафту, да. Примерно так. Ну и зная язвительность языка, да? Друг его Филипп Филиппович Вигель, друг Пушкина, приехал к нему в имение, и Пушкин послал ему, значит, в ответ такую эпистолу: "Тебя я видеть, право, рад, но, Вигель, пощади мой зад". Намек вам понятен? Ого! Вот так. Обязательно было упоминать про друга, да? Про вроде как лицейского кореша. Так что для прекрасного словца и насчет говорила ли зависть, я думаю, говорила точно так же, как в любом человеке. Но написано хорошо. Но странно, да, что вот эта наполненная злобой эпиграмма написал тот же человек, который написал: зависеть от царя, зависеть от народа- То есть нормальный живой человек. Почему это ненормально? Хорошая, хорошая фраза, да. И у человека бывают разные настроения. И вот смотрите, он пишет стихотворение на религиозные темы. Наоборот, мне кажется, если человек все время в одном русле, даже творчестве человек пишет, то это более слащавое и неискренне, нежели когда он с разных сторон раскрывается. Он всегда, Свяшестне, человек, который когда пишет, он открывается с неизбежностью с разных сторон. У французов есть поговорка: человек — это стиль. Вот как человек пишет, вот он такой и есть, да? По многим проявлениям человеческой личности можно человека узнать. А те, кто вот у нас в одном и том же только детективы Марининой, так через- Нет, мы не будем. При Пушкине о Марининой мы не будем даже говорить, как мы не будем в храме говорить слово жопа. Какая еще Маринина? Но- Я к примеру. Теперь смотрите, он задумывается над своей ролью в жизни. Кто вот он такой? Вот он задумал жениться. Ну, как вы знаете, это никогда для человека хорошим-- что-то я не то сказал. Это смелый шаг в жизни любого человека, да? Конечно, это закономерно привело его к полному-- это тоже не то. Катюшка, какую-то мы фразу репетируем. В общем, ээ- Конечно же, он испытал определенные трудности. Ну, а вот, да, немногочисленные трудности искупались блаженством супружеской жизни, всем вам хорошо известным. Да. А семья - это ж такое дело, это надо дом. А он же женился на первой красавице московской. А беден был до такой степени, что не было фрака своего. И фрак одолжил у своего друга Павла Воиновича Нащокина. Хотел свадьбу для экономии сделать в домовой церкви князя Голицына и только по настоянию митрополита Филарета, единственного, к которому он прислушивался из духовных. Филарет сказал: "Нет". Филарет осознавал масштаб личности и сказал: "Это ж будет историческое событие. Поэтому вот в этой", и указал на масонскую церковь Большого Вознесения, ну вы все знаете, на Никитской, и там он венчался. А там же пришел народ. В общем, она за него завидного вышла. Любила его, по-видимому, что-то было в нем такое. И она была не полная дура. Оценивала, значит. Конечно, она же, ее рисуют куклой такой, да, дурочкой, но, видимо, нет. Разглядела. Он же внешне был, ну, совсем никуда. Она была его выше, во-первых, да? Во-вторых, она, к ней сватались, ну уж такие завидные, а она его, и она ж понимала, на что детей обрекает. Значит, любила его по-своему. Другой вопрос, она, конечно, надеялась, он же очень хорошо говорил, да? А когда он говорил, то кто ж с ним мог сравниться. Верила, что ради нее он своротит горы. И я думаю, в этот момент он сам верил в это, что он все бросит, он поедет в Питер и там журналы, он заработает миллионы, как Булгарин, да? И что он пойдет служить. А куда служить нахрен? Служить - это надо каждый день. Знаете, что такое служить? Ну, вы не знаете, я вам расскажу. Это надо каждый день приходить в одно и то же время. Это ж можно повеситься. Ну как вы себе представляете, Александр Сергеевич будет приходить каждый день? Ну ни хрена себе. Но он же был очень хорошо оплачиваемым, денег ему было- Не, он был беден очень. Ну почему? Ему же платили больше всех из поэтов. Гонораров - да, но он мало писал, он мало писал. И того, что платили, не хватало на жизнь. Нет, а он широко жил. Он же как? Ну, зашел и пробка, к нему заехал Денис Давыдов. Саша, у меня дюжина шампан-- Все, они тут же едут, потому что они же не в кафе зайдут, правда? Они же в лучший кабак, там шампанское, правда? Если к девкам, то к тем, кто моются, к дорогим, да? И соответственно, такой образ жизни требовал бабла. А как зарабатывать? Он же никогда не ра-- не работал нигде. Значит, он только жил литературой. Ему много платили. Это правда. Но от него требовали, чтобы он давал продукцию, как Булгарин, как Греч, которых он так ненавидел, как Гнедич, как Кукольник. Все литераторы почти забыты. От Кукольника остался один романс "Уймитесь, сомнения, страсти". Помните? Но это осталось. Они писали охрененное количество, вот такие вот тома. Они на это жили, а он нет. Он был выше и шире. Вот он так и жил. А вот как он о себе думал, сейчас, вы не поймете. Вот когда он осмыслил эту ситуацию, он дом снял на Мойке, на Мойке, извините, да, не на Вводном канале, да? Значит, жену нужно содержать, жену нужно вывозить. Дети пошли. Конечно, да. Значит, нужно одевать. Он вынужден был, пошел служить камере-- так ему еще одолжение сделал Николаич, что взял. Мог же не взять на службу. Ну какой из него служака, блин? Представьте себе, Пушкин в департаменте. Движение бумаг. Ну а тру-труба, да? Да, еще тот парень, да? А если это сравнивать с винтиком в колесе, ну куда нахрен? Журнал, конечно, провалился. Ну, не было. Вот не-не-не обязательно одни негодяи удачливые журналисты. Некрасов. Некрасов сделал реально лимон тогдашних денег на журнале том же самом, "Современник". Но он был другим человеком, он был капиталистом. А Пушкин, Пушкин был сочинитель, и мы то его любим не за это. Но жена хотела любить именно за это. Женам же очень сложно объяснить про метафизику. Особенно когда еще четверо детей, конечно. Да, но дело даже не в этом. В общем, вы понимаете, женитьба для человека - это великое благо. И вот он, задумываясь о своей судьбе, пишет вот такие строки: "Поэту" стихотворение. Это себе, конечно. Ну, во-первых, он отлично знал, что он поэт с молодости. И, собственно, только себя он так и называл среди русскоязычных. Знаете, кого он ценил среди русских поэтов? Жуковского. Из-- ну, Державин был его как бы наставником. Старик Державин нас заметил, Европа, сходя, благословил, да. Только Жуковского, только Василия Андреевича. Остальных вообще он в хрен не стал. Никого. Прочел "Горе от ума", великолепную, было, вещь, да, и сказал: "Как-то вот ничего ему не нравилось". А вот то, что он сам писал, это ничего. С другой стороны, опять-таки, да, где эти Кукольники, где эти Гречи? А вот- Где Жуковский? И Жуковский, да. Вот эта "Спи, моя Светлана" и то-- а Жуковский был воспитатель цесаревича. Вот кто зарабатывал бабло. Но нужно было быть лояльным и не шутить. А он издал "Евгения Онегина", нормальную поэму, выплатили бабки, он тут же пишет к ней комментарии. Вот кто, блядь, тянет за все места. И там есть такие строки: "И перешедши мост Кокушкин, опершись жопой о гранит", - из песни слово не выкинешь - "сам Александр Сергеевич Пушкин с месье Онегиным стоит. Не удостаивая взглядом твердыню власти роковой", - Петропавловскую крепость - "он гордо к крепости стал задом". Не плюй в колодец, милый мой. Ну как вы думаете, должно реагировать? Все, конечно, тут же строчат доносы. Вот ему надо было к "Евгению Онегину", и так неплохому произведению, писать вот этот комментарий. Но он же без этого не мог! А вы спрашиваете, где бабки? И он пишет стихотворение, плод таких своих размышлений. Вот как да что. Как он жил один в том же Питере, снимал, как он говорил, от хозяина квартиру, покупал одни сапоги на два года. В пандан по поводу же-жен, да, можно же, не? Обедал в скромном трактире, покупал картуз табаку и писал стихи. И это был счастливый период его жизни. Ну, он не упоминает о девках там и кутежах. Это фигня. Фигня! Неважно. Он не помнит, не помнит. У поэта есть право на забвение, да. Нет, ну он мне нравится, потому что там просто негде тратить. Есть. А сколько он там написал всего? Есть. Ну где, ну хорошо- Он апельсины покупал. Знаешь, сколько они стоили? И чистил их вот таким ногтем на-- а без апельсина нельзя было, да? Яблоки, да. Апельсины стоили большого бабла. Слона привезти, да. И вот он пишет уже- А что он не мог на картошке прожить? Апельсины вон. Так он же не себе даже, а- Не, он-- на картошке, я думаю, нет. Но ему надо было ж как-то с девками. С апельсинами? Да. Там же прикорм какой-нибудь, сведник был, конечно. Ну, хотя без этого сведника он бы спился, это точно. Что говорите? Послушаем. "Поэт, не дорожи любовью народной". Это после популярности "Современника". "Восторженных похвал пройдет минутный шум. Услышишь суд глупца и смех толпы холодной. Но ты останься тверд, спокоен и угрюм. Ты царь. Живи один. Дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум. Усовершенствуя плоды любимых дум, не требуя наград за подвиг благородный, они в самом тебе. Ты сам свой высший суд. Всех строже оценить умеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник? Доволен? Так пускай толпа его бранит и плюет на алтарь, где твой огонь горит и в детской резвости колеблет твой треножник". Прекрасно. Если не знать обстоятельств, что он потерпел полный крах во всех своих предприятиях, то это великолепное стихотворение Это тоже манифест, как Пендемонти. Пендемонти прощание с политическими устремлениями, а это эпитафия, предсмертная песнь своему желанию быть популярным. А знаете, после чего он написал это стихотворение? В журнале Булгарина "Северная пчела" напечатали стихотворение: "И Пушкин стал нам скучен, и Пушкин надоел, и стих его незвучен, и гений охладел. Бориса Годунова он выпустил в народ. Убогая обнова, увы, на Новый год!" Хорошо. Этот стих пользовался- Да, это да, Булгарин, да. Ну а что же он будет терпеть? Он ответил вот таким вот, знаете- Просто в себе старался найти стержень. Позиция. Себя успокаивает. Да, это себя успокаивает, но с другой стороны, это, вот это представительная позиция. Вот если так жить, тогда не надо жениться, да? Тем более на, как вы говорите, первой красавице, да? Тогда нужно жить на картошке и ходить к той девушке, которая рядом ходит. Не любит апельсины. Ходит, да, вообще не знает о существовании апельсина, да, и называет апельсином, ну, совсем другие вещи, да. Вот так надо жить тогда, да? А, и тогда надо занимать вот позицию поэта отшельника. А что такое за треножник, который в детской резвости колеблет толпа? Это треножник, на котором приносились жертвоприношения античным богам. Да, толпа не понимает, что это жертвоприношение, это священный акт твои стихи, да? А она все это видит в поживу, она все пожирает. Смех толпы холодной. А для кого работает поэт? Неважно, для себя. Это искусство для искусства, чистое. Если человек не ищет, если театральный актер не ищет популярности, то ему надо перестать быть актером. А для кого-то там перед пустым залом. Если поэт пишет для будущих поколений, ну, теоретически это, наверное, возможно. Представьте себе поэта и писателя, которого не интересует успех его произведений, но это абсурд. Отвечу [звонок телефона] Не требуя наград за подвиг благородный. Это признание определенного краха житейских своих всех причуд и понимание своей высокой миссии. В этом смысле он не промахнулся, его все потомки оценили. Он правильно себя оценивал, понимал, что все фуфло, шелуха там и останется, а он будет сиять. Я памятник себе воздвиг неруко-- скромный Неоган. Да, ему не зарастет народное, вознесся выше он, выше главою непокорной александрийского столпа. Ни фига! Ну и прав же был. Оказалось, да. Оказалось, да. И Цветаева, с которой мы начали: моим стихам, ее строки, как драгоценным винам, настанет свой черед. Да, тоже так оказалось. Да, при жизни никому не нужная, неизвестная и повесившаяся. Ну как бы так всегда было. В полном забвении. Нет, не всегда было. Многие очень даже неплохо жили. Владимир Ильич Маяковский прекрасно, он застрелился, правда, но был очень богат. Да, в Москве было восемь автомобилей Ford, из них две, два у семьи Маяковского. И Лилечка попросила. Да, Лилечка Фордик. Что привезти из Парижа? Фордик, Фордик, Володочка, Фордик. Не, это как сейчас Майбах розовенький привози, розовенький. Ну один, ну всякие такие, можно даже без кружавчиков, а Кадиллак можно не заворачивать. А, так. Так что по-разному жили поэты. А уж лауреаты Сталинских премий. А Державин как некисло жил. Ну что Державин-то? Он пока до этого дожил, он столько- Нет, ну Державин не жил литературой, но Пушкину тоже никто не мешал пойти на службу. Он по характеру и по психике не мог. Характер, характер — это судьба. Кто мешал? Державин был картежником и был поэтом, служил губернатором двух губерний. Значит, когда надо было, становился чиновником, на службу приходил вовремя, бумаги читал. Пушкину это претило. [неразборчиво]. Извини, извините. Ну так вот, такие дела. Позиция поэта не дорожи любовью народной хороша только для поэта отшельника. Такие есть. Недавно скончавшийся Сэлинджер, вот он на всех забил, уехал, никаких общений с прессой. Некоторые вообще не знали, где он живет, и сорок лет жил там. Вот это я понимаю. Набоков поздний сказал: пошли вы все, достали! И удалился. Ну, это, вот это позиция. А жить в вихре светской жизни- И при этом. И при-- это извините, да, в этом что-то есть, и это немножко снижает силу великолепных строк. Но если этих обстоятельств не знать, фона, то получается здорово и прекрасно. Отсюда и говорится во многой мудрости много печали, потому знать надо как можно меньше. В этом смысле советская школа и путиноидное телевидение, да, они делают благую задачу. Чем меньше люди знают, тем лучше. А лучше всего сразу кастрировать. Вот таким путем. Теперь глядите, не то чтобы он нашел утешение в религии, это никогда так не было. И вообще его религиозность это очень интересная и сложная тема, как он это понимал. Но он писал в молодости, вы знаете, да, такие похабные стишата в виде, в духе Вольтера, Гаврилиада там и всякое такое прочее. Такая издевка, совсем такая стебная, похабная издевка над библейскими текстами. А потом он как задумал жениться, проповеди Филарета, исключительно красноречивого человека Беседы с его масонскими наставниками, Вяземским и Чаадаевым. Чаадаева Пушкин считал умнейшим человеком в России. Все это его изменило. Он познакомился со стихами Ключарева такого, Федора Петровича. Я вам их читал эти стихи на экскурсии, помните? Гимн масонский. И он очень по-другому посмо-- он как-то вот интересным образом через это пришел к Библии. Потому что когда ему его-- ее преподавали, она вызывала у него, естественно, омерзение и протест. Вот сейчас люди хотят ввести основы православия в школах. Этого может желать только ислам, потому что большей ненависти к Библии и к православию, чем преподавание в школе, не может вызвать ничего. Потому, конечно, это вызовет просто полное отторжение. Ну, вот так. И он открыл для себя мир священных текстов. Откры-- прочел Библию, сказал, что хреновый перевод. Вот в чем его еще была любовь к Филарету. Филарет переводил на русский язык, а он, ну, греческим он не владел. Читал французскую и немецкую Библию. Говорит: "Вот где русская Библия?" И жаждал узнать слово Божие как можно лучше. Прочел Коран в русском переводе, просил, чтобы татары говорили, верно ли переведен Коран на татарский. А был перевод. И открыл для себя не религию даже как таковую, а вот этот мир книг, которые люди тысячелетиями считают божественными посланиями. Это вот те книги, с которыми мы будем анализировать с вами на наших занятиях. И у него родилась идея переложить это стихами. Не сделать стихотворную Библию, нет, но это было для него источником вдохновения. Вот он читал стих некий, и у него возникало желание рассказать об этом по-своему, своими словами. Так родились самые великие строки вообще в русской религиозной поэзии. Пророк пушкинский, да? "Духовною жаждою томим". Это шестая глава Исайи, первый стих. Но мы попозже к этому придем. Я вам почитаю Исайю и прочтем Пушкина. Замечательное стихотворение "Отцы-пустынники" и несколько других. И вот тут у него вдруг неожиданно такая мысль о том, что малоизвестную книгу, книгу Юдифи, надо переложить стихами. И он начинает писать вступление и пишет изумительно. Сейчас я вам прочту. Это когда владыка ассирийский, да? А потом, причем все это он пишет за один вечер, ну, со своими пометками, с черновиками, и останавливается и думает: ну, начало есть, и слава богу. Хорошее начало - полдела откачало. И едет куда? В библиотеку. С апельсинами. С апельсинами, с апельсинами, да. И как-то все. И потом уже нет времени вернуться. Это ужасно жалко. Если бы он написал, как это было бы великолепно! Это была бы лучшая религиозная поэма, лучший бы библейский парафраз был на русском языке среди всей литературы. Но он так, вот никак, никак к этому и не вернулся. Перестало его волновать? Трудно сказать. Настолько жалко. Спустился с небес на землю. Ну, может быть. Брюсов, который, кстати, дописывал за Пушкина, была у него такая черта. У Пушкина есть "Египетские ночи", как Клеопатра там говорит: кто из вас меня любит, тот может купить ночь со мной, но понимать, что после этой ночи, когда я ему там вся отдамся, его голова будет отрублена. И, значит, там соглаша-- ну, такой миф про Клеопатру реально. Да, дописал, да. Дописал. Ну, пушкинский размер, ну, конечно, полное фуфло. Такие дела. А пушкинское-то стихотворение про Клеопатру вы тоже знаете. Да, там оно начинается дивной строкой: "Чертог сиял". Да, Брюсов дописал и это стихотворение, но лучше бы он этого не делал. Вообще многих вещей он лучше бы не делал. Да, в общем, он не писал бы лучше стихов, не вступал бы в компартию. Брюсову вообще лучше было бы не родиться так, если по-настоящему. Но он дописал, но этого я вам читать не буду. А вот каким образом Пушкин излагает библейские стихи. Вот он удивительно правильно берет верный тон сразу. Потому что, что такое поэзия, по большому счету? Это взять верный тон, и все сразу складывается. Вообще вся наука разговора - это взять верный тон. Вот как ты с человеком заговоришь сначала, так оно и пойдет. А не взял верного тона и все, потом это уже не исправишь. Вот фальшивое начало и вот вся поэзия, по большому счету, умение взять верный тон, который соответствует сюжету. Не то беда, что ты поляк. И тут он выбирает совершенно иные слова. И потрясающе, какие слова есть вообще в русском языке, да? Оно вроде бы все и понятно, с другой стороны ясно, что это текст библейский, это не газета и не учебник, и не журнал. Когда владыка Ассирийский народы казнию казнил и Олоферн, Олоферн, вы помните, да, ассирийский вельможа, весь край Азийский его деснице покорил, высок смиреньем терпеливым и крепок верой в Бога сил, перед сатрапом горделивым Израиль вый не склонил. Во все пределы Иудеи проникнул трепет. Иереи одели в ретящем алтарь. Народ завыл, объятый страхом, главу покрыв золой и прахом. И внял ему Всевышний Самил. Да. Бог сил - это кто? Это то, что называется в христианской Библии Господь Саваоф. Слыхали такое слово? Сам Господь Саваоф, опрокинувший что? Ну, песенка такая с-с этого семинаристка. Бог Саваоф. Слыхали выражение? Бог Саваоф - это, э, перевод еврейского имени Хашем Цваот, Господь воинств или Бог сил. Такое название библейское, ветхозаветное название Бога. Всевышний царь - это, разумеется, он сам и есть. Иереи - это священники, покрыли вретищем, то есть шкурой, рогожей алтарь. На алтаре расстилались дорогие ткани, там приносились-- алтарь - жертвенник, жертвы Богу, а тут он покрыт рогожей, знаком смирения и скудости. Это совершенно изумительный второй куплет. Притек сатрап к ущельям горным. Вот не пришел, да? Притек, да, вот по горным теснинам, по узким ущельям идет армия. Она, кажется, что она течет, но она же медленно. Верблюды, кони, там осадные орудия все идут медленно. Это же не степь, где конница может скакать. Пехота и там далеко не уйдет, но конница может. А вот они реально как река текут. Вот притек сатрап к ущельям горным и зрит их узкие врата замком замкнуты непокорным. Аллитерация, да, на КН. Замком замкнуты непокорным, стеной, как поясом узорным, препоясалась высота. И над вер-- тесниной торжествуя, как мужна стража в тишине стоит, белея, Ветиллуя, в недостижимой тишине. Ветиллуя ветхозаветная, город под названием Бейт-эль, Дом Бога. Взять крепость означает взять все остальные пространства. Это ключ к завоеванию страны. Сатрап смутился, изумленный, и гнев в нем душу помрачил. И в свой совет разноплеменный он, любопытный, вопросил: кто сей народ и что их сила? И кто им вождь? И отчего сердца их дерзость воспалила? И их надежда на кого? Они должны сразу сдаться, видя его силу и зная о непобедимости. А они закрыли ворота и не выходят его встречать. И встал тогда сынов Аммона военачальник Ахиор и рек, и Алаферна сатрона склонил к нему и слух, и взор. Кто такие сыны Аммона? Египтяне, враги ассирийцев. Действительно, разноплеменной совет. Египтяне как вторая супердержава перешла под власть первой, Ассирии. И вот они у него теперь главные советчики. Египтянин Ахиор, предводитель египетской фракции, просит дозволения молвить слово и понимает, что египтянин зря не скажет. Ассириец накло-- склонил к нему и слух, и взор, да, жест. Ну-ка, ну-ка, слушай. Ну что дальше? Дальше все. А, нет, не все. Но для Алаферна грустно, для Алаферна гру-- вы знаете сюжет, да? Там девушка Юдифь вышла из крепости. Молодая, красивая. Да, да, да, да, да. Пошла. Понятно было, что крепость не удержать. А она, Юдифь, Юдифь пришла к Алаферну и сказала о том, что вот она наслышана о его доблести. Там еще сначала крепость-то на горе, а единственное узкое место. То есть ему говорили: что ты туда полезешь, народу положишь массу. Ты захвати источник, сами выползут. Вот это он и сделал. И там уже начал, начался бой. Дети- Народ завыл, объятый страхом. Давайте пусть будем рабами, но зато живы. Ну хоть напьемся воды, да? Да. Ну, понятно, да? То, что нельзя захватить штурмом, надо взять измором, а измором это прекратить источники снабжения. Но- То есть вот они уже все- Воду прежде всего. Вышла и сказала: ай-яй-яй! Не ай-яй-яй, она, она не сказала ай-яй-яй никому. Не, она устыдила. Ну мужей, да. Что, мол, так вам не стыдно? А я, мол, девушка сделаю то, что вы, мужики. Нет, мужей-то как уговаривали иереи народ, что давайте пять дней подождем. Вот если Яхве нам поможет, то нормально будет. А вот если нет, тогда сделаем, как хотите. А она решила помочь Яхве. Она решила помочь народу. Бог, он в помощи не нуждается, но народу бедная девушка помогла. Каким, я бы сказал, классическим, традиционным и исключительно эффективным способом она пришла к Алаферну. Женской слабости. Да. Сказала о том, как ты, мол, хорош. Силой, а не слабостью. Да. Давай, мол, познакомимся поближе. Э, вот он, естественно, глядя на нее, сказал: давай познакомимся поближе. Отчего? Пир на весь мир. Она все подливала ему вина, а он из-- евреев споили народы. С кого они начали? С ассирийского, да. А он все пил цельное вино. А она говорила: ну ты же мужик, ты выпьешь. А он: да. Еще чашу за чашей. И так он и заснул. Ну, а он заснул. Она, значит, с ним в шатре. Никто, естественно, заходить не смеет. Толку от него было в этот момент мало, но никакого толку ей и не требовалось, ибо она не за тем пришла. А вытащив Небольшую пилу. Она сняла его же меч с ревуля. Она бензопилой "Дружба", там это указано, отсекла ему его собачью голову, спрятала в корзинке. Такая девушка. Да, такая девушка. Кровища хлещет, да, корзина, и она ушла. И? А ее пропустили этот. А все испугались и разбежались, потому что нет головы. Они не то чтобы испугались, но они, е-естественно, сняли осаду и ушли. Вообще мотив отрубления головы как прекращения военных действий, да? Так Давид отрубил Голиафу. Но главное- И сразу раз- Нужно отрубать. Да, надо обезглавить правильного противника, и сопротивление прекратится. Вот начал писать, э, Пушкин вступление к этой поэме, э, к книге Юдифь и не закончил. А жалко, великолепно было бы сделано. И обратите внимание на эти замечательные библеизмы, потому что дальше его стилизация другого священного текста. "С тобою древле всесильный" - это из подражаний Корану. У него есть цикл подражания Корану. Ну, это никакие не подражания, понятно. Он пишет в начале замечательные строки: "Арабы пишут, что, э, нечестивые думают, что Коран есть собрание старой лжи и новых басен. Мнение сиих нечестивых вполне справедливо", пишет он дальше, но высокая поэзия и так далее. И, э, у него интереснейшим образом развертывается целый ряд коранических метафор. А язык Корана, коранический арабский, очень богатый. Арабы вообще мастера говорить, и у них вот как раз балагур, человек, умеющий сказать, он исключительно ценится. Некрасноречивый человек в арабском мире никогда не завоевал бы лидерство. А, спросил я как-то, когда еще был жив Саддам Хусейн, таксиста, араба: "А как относятся арабы к Саддаму Хусейну и может ли он стать национальным лидером?" Он сказал: "Нет. Ну, послушайте, как он говорит. Все, это нет, не катит". Человек должен уметь разговаривать, и Коран переполнен изумительными образами. Для европейской поэзии, может быть, что-то и чуждо, а что-то великолепно и прекрасно. Цикл подражания Корану - это вот его вольный пушкинский пересказ каких-то определенных сур. Сур - это стихов из Корана. Вот одну суру мы для вас отобрали. Она как бы человек обращается к Богу. Там много разных замечательных строк. "И чем гордится человек? Иль тем, что наг на свет родился, что дышит свой недолгий век, что наг умрет, как наг родился? Иль тем, что Бог и умертвит и воскресит его по воле?" Помните такие строки? "Иль тем, что дни его хранит и в радости, и в горькой доле? Иль тем, что дал ему плоды и вертоград, сад, и холм, и ниву, благословил его плоды, и хлеб, и финик, и оливу? Но дважды ангел вострубит, на землю гром великий грянет, и брат от брата побежит, и сын от матери отпрянет, и все пред Бога прибегут, обезображенные страхом. А нечестивые падут, покрыты пламенем и прахом". А это другие стихи, более такие размышлительные. Тут есть некая полемика, а вы мне эту полемику укажете. "С тобою древле, о всесильный, могучий состязаться мнил". Кто такой всесильный понятно, а могучий кто? Подумайте. "Безумной гордостью обильный. Но ты, Господь, его смирил. Ты рек: Я миру жизнь дарую, я смертью землю наказую, на все подъята длань моя. Я также, - рек он, - жизнь дарую и также смертью наказую. С тобою, Боже, равен я. Но смолкла похвальба порока от слова гнева твоего". Вот великолепные строки. "Подъемлю солнце я с востока, с заката подыми его". Это к кому такие строки? Царь? А? Царь. Не-не-не-не. Дьявол, дьявол. Ну оно, конечно, дьявол-то да. А не, не было ли кого из людей, которые провозглашали себя богами? Царь? Почему царь? А простой работник деревообделочной промышленности? То есть просто человек? Ага, но который присвоил себе божественное достоинство. В принципе, да. И жизнь дарую, и смерть наказую. Да. И воскресить могу. Не указано ли в одной известной книге, состоящей из четырех частей? Ну, давайте, назовите с чем полемика. А? То есть с Новым Заветом? Конечно, это полемика с христианством, с Новым Заветом и конкретно с плотником и с тем, что человек может якобы даровать жизнь и воскрешать, и умертвлять. Нет, это прерогатива только Бога. А как узнать, что вот этот, он же чудеса творит, что он все-таки не Бог? А ты попроси его солнце поднять с запада. "Подъемлю солнце я с востока, с заката подыми его". Великолепное слово. Да? Вот так вот узнается, кто Бог, а кто нет. Важна ли была до Пушкина полемика теологическая ислама с христианством? Неважно. А вот великолепная метафора- Почему порог-то? А как же, нечистые они все порочны, конечно. Все, что не наше, все от дьявола. Все, что не наше, все от дьявола. Да, конечно, это порок. Могучий, могучий - это не отрицается, но не всесильный, как нам, да? Заметили, как красиво все тут сказано? Чрезмерной гордостью обильный. Иисуса, что ли, имеет в виду или кого? Да. Вот догадалась наша гостья из Караганды. Да, у нас генетическая загадка. Да. Состязаться мнил. Мнил, да. С тобою древле когда-то, о, всесильный Аллах, который Акбар, могучий, имеющий власть от дьявола, человек состязаться мнил, да, безумной гордостью, обильный, провозглашающий себя всего-навсего человека Богом. Но ты, Господь, его смирил. Ты рек я миру жизнь дарую, а смерть удержана, все поднято на-- умолк. Я также, рек он, жизнь дарует. Я также смертью наказываю. С тобою, Боже, равен я. Но смолкла похвальба порока от слова гнева твоего. Подъемлю солнце я с востока, с заката подыми его. Фразу очень любили говорить в диспутах исламские и иудейские богословы. А потом, а что он солнце не понял? Вот если он так был крут, что ему было, м? Но разве не сделал, извините. Он же разве был чем? Что Иисус не понимает, что он Бог, он говорил, что я все могу. Там все сложнее. Но у нас сейчас не об этом речь. На самом деле он и этого не говорил. Это он спросил: кем меня считают? А ему говорили вот тем-то и тем-то. Одни говорят, что Илья, вторые говорят, что ты помазанник, Мессия, сын Бога живого. Но Мессия - это человек. А понятие сын Бога закрепилось потом гораздо позже. Все это очень непросто. Я думаю, что если б сам Иисус потом прочел, чего о нем нагородили- Чего он говорил. Да, то он бы, конечно, изумился не хуже Пушкина. Но это такое дело. Теперь смотрите, какое влияние на Пушкина произвела мусульманская поэзия и вообще мир поэзии арабской. Кто его к этому приучил? Человек, которого звали Александр Сергеевич. Кто это был такой, Пушкин? Александр Сергеевич под номером два. Конечно, Грибоедов, да. Грибоедов там знал арабский и персидский и делал ему переводы и переложения. И друг Грибоедова, Катенин, очень это все любил. И Пушкин находил в этом вот такой интеллектуальный кайф и наслаждение. И его вот этот новый для него круг образов, он же вырос только на западной литературе, в основном на французской и немецкой, в меньшей степени на английской и на, конечно, классиках. Русской литературы тогда не было практически. Она, собственно, вот с него-то и началась. И для него вот этот круг образов, он был абсолютно новый, другой, как он его здорово воспринял и как на русском языке оказалось, все это можно передать. Вот это вот колоссальная штука. Теперь послушаем анчар, который, к сожалению, великому учат в школе. За это надо убить всех учителей, вот, учебники сжечь, а школы превратить в дома- Ну почему? Ну в библиотеки, в библиотеки. А нефиг. Потому что действительно- Школьники не готовы, дети не готовы. Такое стойкое отвращение к русскому языку. Я ничего не помню в Гаже- У меня, например, никакого не было отвращения к Пушкину. У меня, наоборот, было желание через год после окончания школы просто взять и перечитать Пушкина. Это редкое исключение, это редкое исключение. Я помню много гадких сцен в школе. Вы смотрели фильм "Миллионер из трущоб"? Нет. Зря. Помните, как он автограф, да? Как он добивается автографа у киноактера? Он прыгает в некое вместилище. Да? Да, да, да, да, да. Вот такие сцены тоже я помню из своего детства. Но мы не прыгали так. В общем, такое вот гадкое и омерзительное осталось у меня от пионерского лагеря. Много гадкого я помню из детства своего босоногого совдеповского, но одной из самых мерзких сцен, которые я помню, это когда почти весь класс - дебилы, уроды и ублюдки, милые, прекрасные мальчики и девочки, не понимающие ни уха ни рыла, выходят и читают все подряд стихотворения Пушкина с омерзительным выражением. Они показывают остальным, как степень своей крутизны, как это им отвратительно, как это им ненавистно, как смеются над девочкой, которая читает хорошо, с каким-то там выражением личностным, как это все гнусно. И я вот-- тогда я понял, что такое осквернение святынь. И подумал вот гранатомет. Я много читал про гранатомет, как бы он сейчас помог. Один, но хороший. И вот это вот ощущение никогда не пройдет. Не знаю, какие то вы, каждый из вас, конечно, может рассказать свои ощущения по этому поводу. По-моему, вот только за это надо выгнать на хрен всех этих учителей и сделать так, чтобы в школе или литературу преподавали абсолютные фанатики, такие есть. У меня такие были преподаватели украинского языка, литературы. А у меня в принципе- Это были в основном философы. Не знаю, может быть. Потому что в обычной школе их препарируют как лимон. Но вот действительно подзаручку, да, вот это настолько омерзительно. Да. Вот смотрите, а забудем все, что мы знаем об анчаре и прочитаем его заново. Кто хочет начать? Вы. Нет, я спрашиваю, кто хочет начать? Не кто обязан это делать. Тогда был бы ответ правильный - вы. Давайте, Леночка. Итак, давайте по стро-- по строфе от отгадки туда и пойдем. Танюшка, Валя. В пустыне чахлой и скупой на почве, зноем раскаленной, кончар, как грозный часовой, стоит один во всей вселенной. Если-- в чем ошибка? Прочтем правильно. На почве, зноем раска-- раскаленной. Да, иначе не получится рифма, да? Кончар, как грозный часовой, стоит один во всей вселенной. Танюшкин. Природа, жаждущих степей у него в день гневу парализует зелень, мертвую ветвей и корней ядовитых. Олег. Яд каплец сквозь его кору к полудню, растопясь от зноя, застывает к вечеру густой прозрачною смолой. Светланка. К нему и птица не летит, и тигр не идет. Лишь вихрь черный на древо смерти набежит и мчится прочь, уже тлетворный. Тлетворный. Надюша. Я? Я? Я в такой компании? Если туча оросит, блуждая, листы его дремучие, с его ветвей уж ядовит стекает дождь в песок горючий. В песок горючий. И тут что случилось, Леночка? Но человек, человек послал к кончару властным взглядом, и тот послушно в путь потек и пудрился, растерся всяко. Потек, да? Опять тоже медленно влачился, да? И кто там дальше у нас? Принес он смертную смолу, да ветвь с увядшими листами. И пот по бледному лицу струился хладными ручьями. Принес и ослабел, и лег под сводом шалаша на лыки и умер, бедный раб, у ног непобедимого владыки. И? Давай, Ксеня. А князь тем ядом напитал свои послушную-- послушливые стрелы и с ними гибель разослал к соседям в чуждые пределы. К соседям в чуждые пределы. Теперь давайте вы, наверное, еще почитаете что-нибудь. Я не думаю, что я прочту лучше. Я просто прочту по-другому. Вы все читали неплохо. Тут дело не в том, как его прочесть, а как его понять. Такое дерево есть? Его и быть такого не может. Конечно, это миф, это типично восточный миф, который мог родиться у народов, живущих в безводной пустыне, где кружится этот самый вихрь, кажущийся им гибельным, да? И за этим стоит вот такой раскаленный пустынный воздух, такой мираж, да? И все зыбко. Зелень, мертвые ветви, корни я-- все ядовито в этом, да? Яд каплец по его коре- Яд каплец сквозь его кору. Он же медленно, медленно к полудню и застывает к вечеру густой прозрачною смолою. Это такие, да, янтарные капельки, да? Там попадают мошки и тут же дохнут. Тут же, да? Такой- Застыли в янтаре. Застыли, да, в янтаре, да. И если туча оросит, блуждая- Лист его дремучий. Это да, да. Лист его дремучий, с его ветвей уж ядовит стекает дождь. Даже дождь на пустыне такое благо. В песок горючий, к нему и птица не летит, и тигр не идет. Хотя никаких тигров, конечно, в пустыне нет. Лишь вихрь черный на древо смерти набежит и мчится прочь, уже тлетворный, ядовитый. Но! Но что не сбудется, где хочет божество? Человека человек послал к кончару властным взглядом. Даже ничего не сказал, заметьте. Вот так нужно воспитывать подчиненных. И тот послушно в путь потек, понимая, что он идет на смерть. Заметьте, не сказал ни слова, ничего не взялся за топор и вилы. Можете добиться такой степени лояльности к бренду? Принес он смертную смолу и ветвь с увядшими листами. Маловато он привез, да, за всю ночь. А что он делал там? Я думаю, что он сидел в отдалении и думал, может, что-то принесет к его ногам. Потому что если бы он по-честному обдирал, он, во-первых, умер там, а во-вторых, конечно, у него улов был бы больше. Смертную смолу, да ветвь, всего-то на всего, с увядшими листами и пот по бледному лицу струился хладными ручьями. Принес и ослабел, и лег под сводом шалаша на лыки. Какой шалаш в пустыне? И какие лыки? Лыки же-- это же липа. Да. [смеется] Липовые деревья там сроду в пустыне не было. И шалаши- Поэтическая вольность. Абсолютно. Это не правда жизни, да, говорю в таких случаях одинокий человек, это правда искусства. Да? Шала-- шалаши, палатки бедуинские, они все из животных, из шкур, да? И остовы, там, из костей, никаких лык там быть не может. Лыки это что-то такое из средней полосы, где кончара не бывает. И умер бедный раб у ног непобедимого владыки. Теперь секрет непобедимости нам понятен, да? Непобедимый это тот, который ради победы над чужими не жалеет своих. Поэтому товарищ Сталин эффективный менеджер. А князь тем ядом напитал свои послушливые стрелы и с ними гибель разослал. Странно Почему князь не гибнет? Яд-ядом про-пропитался. Не, не, не. Потому что зло в мире торжествует. Если бы зло в мире не торжествовало, не было бы ядовитого дерева. О чем свидетельствует ядовитое дерево? О том, что зло в мире есть, и оно безнаказанно. Разве Бог не знает о ядовитом дереве? Да, птица не-не-не летит, и тигр не идет, а ядовитый дождик кислотный, да, все выпадает. Вот как это все понимать, эту хреновину? Зло есть в мире. Если есть добро, значит, есть и зло. Да, и зло разлетается и завоевывает все новые и новые жертвы. Мир совсем не так благостно устроен, как некоторые утверждают. Христианская доктрина учит, что добро непременно восторжествует. Доктрина позитивистская, очень популярная в пушкинские времена, конечно, говорит, что добро восторжествует. Беллетристика, чтобы продаваться, должна говорить о том, что порок будет посрамлен. Он может только временно победить, правда? Happy end - залог продаваемости любого произведения. Если не будет happy end, кто будет читать "Сиротку"? Все должно кончиться хорошо. И вот неожиданно возникают люди, которые говорят: нет, блин, многое кончается плохо. Такой был масон Карамзин, у которого бедная Лиза утопилась, да? И Муму туда же. Муму, а и пьеса на дне о загробной жизни Муму, в общем-то, да. Но у Карамзина в "Бедной Лизе" там Эраст, который ее, значит, совратил, но он даже ее не совратил, он ее-- он даже не совратил. Он обещал жениться, но женился на другой. То есть он как бы там, как сказала бы Лена, физического контакта не было, да, только информационные месседжи были с его стороны. Мол, женюсь. Ну а она поверила, учувырлась, снесло крышу, и она вот, значит, поддалась на его уговоры. Он сформировал стойкий интерес. Я так пытаюсь в современных терминах. Но зло наказано, потому что он страдает, болеет и помирает. И приходит, значит, перед смертью на Лизину могилу, кается. А здесь нет. Здесь торжествующее зло. Это стихотворение о торжествующем зле, о том, что зло есть в природе, но оно хотя бы, блин, не распространяется, потому что к нему тигр не идет и птица не летит. Но только вихрь черный и даже дождь стекает туда. А среди людей зло гораздо более противное, зверское и опасное. Человек хуже любой природы. Этот князь, он гораздо хуже любого анчара, потому что он рассылает эти стрелы в чуждые. Что такое чуждые пределы? Все, что его окружает. И дальше он пойдет завоевывать опять и опять. И вот эти отравленные стрелы человеческой злобности, жадности, агрессии - это хуже любого ядовитого дерева. Вот что такое настоящая отрава. Это в том, что посылает делать человека человек. Это стихотворение о торжествующем зле и о том, что нет никакой надежды, что добро восторжествует. В мире торжествует зло, и с ними, со стрелами, гибель разослал. И он торжествует, он победит. Против отравленных стрел что могут сделать эти несчастные? А тот и помер так. Очень симптоматическое стихотворение. Это тоже в каком-то смысле расставание с иллюзиями. Потому что когда человек говорит: товарищ зверь, взойдет она, то, конечно, по большому счету, это тоже иллюзия. Никакие братья их не встретили у входа и меч не отдали. Это призыв к сладкой вере, к иллюзиям юности. А здесь констатация горькой правды: в мире торжествует зло, причем человек худшее всех порождение зла. Тридцать четвертый, совершенно молодой мужчина, в расцвете лет, красивый, при жене. Он до жены такого не писал, но это, впрочем, ни о чем не говорит. Не заносить это в протокол. Да, это не надо, это паровая инуля, это лишняя реплика. Вот такие-то дела. Это стихотворение о торжествующем зле. Это, может быть, самое горькое из всех его стихотворений. У него много горьких стихотворений под старость, да? Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит. Летят за днями дни, и каждый час уносит частичку бытия. А мы с тобой вдвоем предполагаем жить, а вдруг как раз умрем. Это уже неплохо. В смысле обращения к возлюбленной, правда? И дальше идет совершенно обалденная строка: на свете счастья нет, но есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля. Давно усталый раб, замыслил я побег в обитель дальнюю трудов и чистых нег. Такой обители нет нигде, она только греет сердце усталого раба. Ощущение усталого раба от человека, которому нет сорока. Очень горькое стихотворение. Пора, мой друг, пора! Пора - это куда, а? Покоя сердце просит. Тут настолько все однозначно, а. Вот такую жизнь он прожил. Вот когда говорят, он рано умер, то я думаю, что каждый умирает в правильное время. А он, он не мог бы жить, да, он бы не мог бы жить. Как бы Высоцкий жил бы в это время, он бы не дожил до этого времени. Он умер правильно, каждый умирает в свое время. Лермонтов за двадцать семь лет столько написал, он не мог написать больше, ему не надо было больше жить, да? Человек, который к тридцати пяти годам такое пишет- Которые люди и к восьмидесяти не понимают. Я имею в виду мыслящую часть человечества, не было. Э, ему не, не, не было смысла ж-ждать. Он уже сказал все: пора, мой друг, пора. И как только произнес, дальше это вопрос небольшого времени. А Дантес, не Дантес - неважно. Там было что-то другое. Но, конечно, проклятый царизм свел нашего любимого поэта, а также масоны, жиды, закулиса, да? Это они за него написали "Пора, мой друг, пора". А он все сам понимал на самом деле. И, э, он понял, как устроена жизнь. Жизнь устроена совершенно не так, как он в жизни, как он поначалу в молодости думал. Он думал, разделяя все заблуждения пылкой младости, как сказал его друг Василий Андреевич Жуковский о том, что все зло в мире от социальных порядков. Вот мы уберем этих сук и как будет хорошо. Вот если б не проклятые коммунисты, не суки из Единой России, не вот эти гады у власти, да, как бы мы хорошо жили! Вот если б не проклятый царизм, твою погибель, царь, смерть детей, жестокая радость. А потом, понятно же, не в этом дело, не в этом дело. Дело даже не в царях, а дело в людях. И в том, как устроена человеческая природа. Зло то оно не в этом, оно внутри людей. Вот это тот самый яд, как в анчаре, он в его существе и в корне, и в коре, и в листьях, так и в человеке. В нем зло внутри, в его костях, в его мясе, в его языке ядовитом, который хуже любых стрел и пистолетов. Злые языки страшнее пистолета. В этом зло, а вовсе не во внешних причинах, которые он все пытался устранить, разделяя полностью все иллюзии. А мир полон зла, и зло все как бы будет торжествовать. Что же остается? Или уйти в себя. Не дорожи, поэт, любовью народной, творчеством. Знаете, как сказал Филарет, единственное духовное лицо, к которому прислушивался Пушкин? Даже если Филарет ничего бы больше не сделал, хотя за восемьдесят пять лет жизни он до фига сделал всего, но даже если бы ничего не сделал больше, хотя бы потому, что к нему прислушивался Фио, стоило бы про Филарета сказать. Филарет исключительного ума и горечи человек. Люди умные редко бывают оптимистами. Он сказал: "Творческое слово - адамантовый, алмазный, мост над двумя пропастями. Первая пропасть - непостижимость Божия, вторая пропасть - наше собственное ничтожество. И на сем мосту мы, твари, и пребываем". Великолепно! Вот теперь понятно, почему Пушкин слушал его проповедь, не шевелился, отстаивал по полтора часа, которые пятнадцать минут не мог простоять, не уходил никуда заранее и про библиотеки не помышлял. Надо уметь сказать. Вот это ощущение горечи и ощущение того, как на самом деле мир устроен. Но ты, конечно, останься тверд, спокоен и угрюм. Чтобы оставаться твердому, спокойному и угрюмому нужна вера. У него, у Пушкина не было веры. У него был большой, большой вопрос всю жизнь и был скепсис и сомнения, что здорово для ума, но плохо для души. В Пушкине гораздо больше ума, чем души, потому он не нахо-- как не находил успокоения. И мы сейчас прочтем последние из стихов, которое, может быть, отражает его, ну, я скажу так, размышления о главных предметах бытия, о Боге, о мире, о себе в этом мире, о предназначении своем, может, выражает более, чем многое другое. Это, это тоже типа вот египетские, ну, что-то эти все смешные дела. Импровизатор, помните, да? Приехал импровизатор, который, кстати, играет любимого Миюрский очень хорошо. Как там все- Да, да, блестящий фильм Швейцера и, э, итальянец, импровизатор, который берется за любой сюжет и фигачит любые сти-- ну, поскольку сочиняет Пушкин, да, то там некий Чарский, главный герой, говорит: "Боже мой, как? Я думал, там, месяцами над сюжетом, а этот сразу сочиняет на любую тему". Ну, мифическая фигура импровизатор, которая хотелось бы быть Пушкиным, потому что достаточно посмотреть на его черновики. Но такого человека нет. И даже Пушкин, владевший словом русским лучше всех, которые когда-либо на русском языке будут говорить, я надеюсь, вы не будете с этим спорить, даже он исписывал горы черновиков. Ни у кого не получается сразу сымпровизировать. Это невозможно, тем более на таком уровне. Это выдумка, это, это как бы его такое желаемое, да, чтобы вот, чтобы такое существовало. Это как бы антианчар. Анчара тоже, к счастью, нет, да? И вот это вот из разряда его мечтаний такой импровизатор. И он, э, дает задание, да, такое импровизатору. Толпа не может поэту диктовать. Поэт живет сам по себе. Ну, это же в духе стихотворения к поэту. Не дорожи, поэт, любовью народной. Помните, да? И толпа пусть в суете холодной, да, не колеблет твой треножник. И этот поэт Пушкин, его вто-- альтер эго, его второе я, сочиняет такое стихотворение, одно из самых потрясающих вообще в мировой поэзии. И начинает он совершенно с неожиданного захода. Зачем кружится ветер в овраге, подъемлет лист и пыль метет, когда корабль в недвижной влаге его дыханья жадно ждет? "Зачем у скал и мимо башен летит орел, тяжел и страшен, на чахлый пень? Спроси его. Зачем арапа своего так нежно любит Дездемона, как месяц любит ночи мглу? Затем, что сердцу и орлу и сердцу девы нет закона. Так и ты поэт, и для тебя условий нет". Что выполняет импровизатор условия, и ты поэт такой же, да? А на самом деле стихотворение совершенно не об этом. О том, что мир полон абсолютно непостижимых вещей. Зачем кружится ветр во овраге? Вот зададим себе вопрос. Хрен его знает. Зачем в овраге, когда корабль ждет? Корабль ждет, да? Зачем туча проливается над морем, когда истомленный огородник, да, пахарь возносит молитвы? Ни хрена! А в море и без нее воды довольно, а туча проливается там, да? То есть нету в мире смысла и нету целесообразности. Поэтому ты, поэт, если хочешь быть настоящим поэтом, то должен жить по законам мира, то есть непредсказуемо и непостижимо. А стихотворение это, хотя на это не ссылается импровизатор, это парафраз библейских притч Соломоновых, потому что Соломон говорит нет, там, четырех вещей я не постигаю и трех понять не могу. Он любит такое выражение четыре, там, еще плюс три, чтобы семь получалось. И чего же он не может понять? Там многие вещи есть такие, а говорит он о вещах неуследимых. Он говорит: вот чего никто не может уследить? Не может никто уследить путь корабля в воде, путь птицы в небе, путь змея на скале и путь мужчины в женщине. То есть как бы- И сердце женщины. Насчет сердца давайте не будем питать иллюзий, да. Там имеется в виду, пра-- вы правильно подумали. То есть следов не остается. Движение есть, а следов нет. Да, вот где след от пролетающей птицы? От реактивного самолета есть, от птицы нет. Соломон тоже о другом говорит, о том, что нечто проходит, не оставляя следов, а мы только по следам и ориентируемся. Мы по следам только и можем найти, проследить. Поэтому мы не можем причины и следствия сопоставить. А импровизатор у Пушкина перетолковывает это в таком вот смысле о том, что вообще в мире нет смысла и цели, нету целесообразного. Мы не-- может быть, и есть, но мы не поймем, с каким таким, блин, тайным смыслом ветер кружится в овраге, когда ему нужно двигать корабли, а они без него стоят. Да, и вот особенно замечателен второй куплет: зачем у скал и мимо башен таких замечательных мест летит орел, тяжел и страшен, на чахлый пень? Разве это не позор? И как орлу разве приличествует сидеть на чахлом пне? Разве не лучше ему усесться на уступ стены крепостной, на гордую башню, да, на скалу и смотреть на солнце немигающим взглядом, а мы бы его там нарисовали? Ни фига! Все не так, как мы думаем. То есть дело даже не в том, что в мире есть зло, а в том, что мы даже не знаем, что такое добро и что зло и в чем существует смысл, существует ли он вообще. Что мы не можем его постигнуть. Да, мы не можем его постигнуть, мы не можем его уследить, как не можем уследить путь змея на скале и путь мужчины в женщине, и путь корабля в море, и путь птицы в облаках. Вот так. Человек подвел итог, на самом деле. То есть ему как бы, по большому счету, не для чего было больше жить. Конечно, он мог бы дописать поэму про Юдифь и еще кое-что написать интересного, но по большому счету, он, он как бы дал себе ответы на все вопросы. Человек когда умирает? Спросили одного мудреца. Он сказал: когда он нашел ответы на все вопросы. Дольше всего живут те, кто дольше всего спрашивает. Но я думаю, тоже преувеличение. Невозможно найти ответы на все вопросы. Это раз. А во-вторых, люди просто перестают их задавать. Вот! Вот это действительно интересно. Они переста-- как только он перестал задавать, он, она, да, так человек помирает. Он, этот эфиоп не перестал их задавать, но он нашел некий ответ очень глубокий, кстати, очень глубокий и горький, который для него на тот период был, я думаю, единственно возможным. И исходя из своих обстоятельств, он ничего другого не стал бы искать. Он не мог найти в вине утешения. Политические идеалы юности- Это объяснение вопросов, которые у него есть. Это же не ответы, это то, как он объяснил сам себе. Но ответ это и есть объяснение. Ответ это попытка объяснения. Он может быть неудовлетворителен, ты права, но это попытка объяснения. Что ж такое ответы иначе? Ну да. Политические идеалы юности смешны. Всякая борьба за свободу, равенство, да, за республиканское про-- помните? Все это, друг, слова, слова, слова. Зависеть от царя, зависеть от народа, не в силе народ. Бог с ними! Да, это он понял. Это фигня. А как же любовь, властительница богов и людей? Все закончилось женитьбой. Изрядно он знал девок и посещал библиотеки, и апельсины, все было при нем, и наконец ему показалось, он нашел любовь. Ах, ах! Не об этом ли мы мечтаем теплыми зимними вечерами? Ну что, и женился, и что? Я вас спрашиваю. Так спрашивала меня учительница русского языка. И разочаровался. А вот и ничего не получилось. Ну, то есть как? Вот, все-- чем все кончилось-то? Дети и красавица его брюхата. И оказалась она суетная и глуповатая, такая же, как все бабы. А он там не у богини и муза. Так что с любовью вот такая штуковина. А больше уже как бы романы были, но по девкам он уже не ходил. Во-первых, уже и возраст не тот, и потом он все про девок понял. То есть все, что от девок можно взять, он взял. Я думаю, он, как всякий человек, и мечтал о любви. И когда он ее обрел, искренне любя свою невесту, а потом и жену, то он как бы понял, что это, так сказать, совсем не то, что он искал. И нет в любви того, что он ищет. Это придумано, и это такие же оказались иллюзии, как и- Все другое. Политические мечтания его юности. И там тоже много слов, слишком много слов, прекрасной риторики, уже любви столько слов, а сколько он сам всего этого понаписывал. Осталось творчество. Но ради чего? Если бы сочинять дивны Богу, но этим никак не занимался. Для этого надо верить, что Бог тебя слышит. Он едва ли в это верил. Жить верой как таковой, как жил Филарет, такой веры у него не было. Он ее пытался обрести, я думаю, плакал, но он не мог. Кто не может поверить, тот уже не поверит. Это как бы, вот если или есть, или нет. Он мог зави-- блажен, кто верует, тепло ему на свете, но ему нет. Вот ему не было тепло, холодно было ему. И вот это ощущение человека такой холодной бесприютности на свете, о том, что миром правит зло, как он стал думать, это на самом деле не так, конечно. И великолепное стихотворение про то, что в мире, возможно, и есть тайный смысл, но мы не можем его постичь. Потом что такое вызов на дуэль? Разве это не самоубийство? Вы будете меня уверять? Ну, это вы бросьте. Ну, может быть, в эпоху мушкетеров Франции или самурайской Японии не послать вызов на дуэль, прослыть трусом и тебя там на завтра прирежут свои же, тогда еще может быть. Но во времена Пушкина, когда, во-первых, кстати говоря, это было строго запрещено, люди, которые посылали вызов, кстати, вызов на дуэль послал Пушкин Дантесу и Лермонтов Мартынову, а никак не наоборот. А те еще пытались уклониться, а они их провоцировали. Оставили себе шанс уйти. Да, они искали этой смерти, безусловно. Чему же нас учит эта песня? По отдельным стихам, даже по этим, ну, таким разрозненным, да, и произвольно выбранным, это вот я такие отобрал, да, а вы могли бы там совершенно другие. Слава богу, много написал. По этой подборке можно судить, конечно, о громадности личности. Это да. Но и о том огромном жизненном пути, который человек прошел всего-то за тридцать семь лет, и о том, как мало, постыдно и паскудно мало мы знаем о том, который, казалось бы, ну, всем известен, да? А кровать кто будет заправлять, говорила мне мама. Пушкин! Да? А платить кто будет? Он, блин. То есть он как-то, он умудряется везде и кровать, да, и платить, да? А жениться кто будет? Пушкин. То есть как то вот всем он известен, да? А знаем мы мало о нем. Это самый, мне кажется, убедительный пример того, как нам, как мы часто обманываемся по поводу того, умеем ли мы нечто делать. И прежде всего, это имеется в виду умение читать. Среди тех рассказов, которые я рекомендовал вам, мои дорогие, помните, на первом курсе, рассказов, да, но это же были маленькие произведения, там как раз вот хороший материал, развивающий этот тезис. То есть, оно как бы ты читаешь, но текста ты весь его понимаешь, да, а вот глубину. Мы, по большому счету, все время в этом направлении двигаемся от видимости к сущности, от того, что кажется нам простым и ясным, к вещам гораздо, гораздо более глубоким, глубинным, да, сокровенным. Это и есть путь постижения, по которому мы так потихонечку идем. Дальнейшие наши встречи в рамках этого курса нашего, они все будут по истолкованию текстов. Поэтому если вам какой текст покажется интересным, но лучше не очень большой, не роман, а такой по объему вроде рассказика или стихотворения, вы приносите, присылайте, и мы посмотрим помимо тех рассказов, которые я вам приготовил, рассказов, текстов, да, библейских, например, ну, прежде всего, конечно, Библия, с удовольствием я, например, посмотрю на те вещи, которые вы приготовите. Саша Данилов, которого что-то я давно уже не вижу и скучаю, но вот Саша, который очень, ну вот его нет, можно сказать о нем много хорошего, замечательный умница и очень такой мой активный корреспондент. Кстати, в упрек вам некоторым, да. Много он пишет, разыскивает всякого любопытного и очень много интересного мне прислал материала, в том числе среди прочего, прислал рассказик очень короткий. Но замечательные, которые я вот как бы в следующий список рассказов обязательно включу. Роджер Желязны, которого я вообще считал полным фуфлом, а он оказался не полным фуфлом. Так вот, призываю вас к тому же: если вам что покажется интересным в этом плане, шлите, и мы на это все посмотрим. Что вам, да, из этих рассказов, из фильмов. Было бы интересно, кстати, и про фильмы поговорить. Но фильм - это два с половиной часа просмотра. Тогда здесь у нас никак нет возможности это- Притом фильм - это всегда две точки зрения. Это сначала источник написания сценария и потом второе прочтение режиссера. Это да. Там даже больше, Оксанитка, этих точек зрения. Но какой-то фильм такой, ну, значимый, да? Ну, например, "Старикам здесь не место". Смотрели? Ну, то есть это явление, да? Это не фуфло. Ну, то есть чтобы в фильме было о чем поговорить. Или, например, "Груз двести". Ужас. Ну, это, это я слышал про ужас, да. Давайте про это не будем говорить. По сути, по сути. Давайте про это не будем. И кстати говоря, фильм- Это фильм-катастрофа? Нет, он отнюдь не фильм-катастрофа. Ужасно. "Старикам здесь не место" гораздо более стра-- "Груз двести" - это шифр, под которым проходили гробы из Афганистана во время войны. Там приходит всего один гроб, не переживайте. Почему бы об этом бы не поговорить, что такого? Нет. Это тоже наш фильм, не такой старый. Это про то, как делали эксперимент, вывезли из одной тюрьмы на необитаемый остров. Вот, ну, сказали, что вот, вот у нас вот несколько таких отрядов узников вывезем, вы останетесь одни, у вас не будет никакой охраны, вы свободны. Но враг - это остров, с него уйти невозможно. Ну, это как "Поверить в..." И это- Моментально стали структурироваться сразу. Смотрите, очень интересный фильм, про человечество тоже. Хорошо. "Новая Земля". "Новая Земля". Ну, смотрите, вот о фильмах такого уровня или, например, фильме Тарковского, ну, скажем, там, "Андрей Рублев", да? Великие. О них вот можно было бы поговорить. При условии, если все посмотрят, и их обсудить. Это тоже есть материал для истолкования. В кино все сложнее, потому что кто-то что-то не разглядел, этот кадр, да, этот фильм, это мы не вернем. С текстом проще, потому что вот оно написано, да? И можно к этому вернуться. Кино более неуловимое искусство в этом смысле. Но, тем не менее, если вот у вас по поводу кин такие мысли возникнут, давайте делитесь. Я вам рекомендую два фильма для, в качестве разговора, предмета для разговора. Это "Старикам здесь не место" — гениальный фильм американский. И великолепный фильм Балабанова, который, мне кажется, вообще лучший российский режиссер сейчас и наследник вообще лучших традиций русского кино — "Груз двести". Но и другие, например, великого Тарковского можем обсудить какие-то фильмы. Замечательные. А- Давайте лучше "Морфий" обсудим. "Морфий" в смысле фильм? Да. Не видал еще, но думаю, что хороший. Это же Балабанова по Булгакову, да? Вот лучше давайте- Учитывать- Мне кажется, что у "Морфия" от "Груза двести" по серьезности не менее отличия. Поэтому если "Морфий", то также и "Груз двести" можно обсуждать. Если "Морфий" - это о вреде наркомании, то самый- Нет. Я думаю, что нет. Судя по личности Балабанова. Нет, нет, нет. Замечательный был фильм "Реквием по мечте". Да, вот это антинаркоманический фильм, оно показывает в школах, но там все понятно, это мы обсуждать не будем. Там все понятно: наркотики — зло и приводят к очень плохим последствиям. А вот неоднозначные фильмы вроде "Стариков, которым здесь не место", вот это я вас призываю вспомнить, обменяться информацией на эту тему, да? И об этом можно поговорить с тем же удовольствием, как и о рассказах и о текстах. Такие дела. В хорошие времена уж то мы пошли бы в театр вместе на какое-нибудь представление, но я не вижу сейчас ничего такого, что идет достойно. Фуфло одно сплошное. Идут вещи разной художественной стоимости. Да, я про Оксанитку не рассказываю. Разной художественной стоимости. Если что-нибудь будет театральное хорошее, я порекомендую. А так вот, прошу вас по поводу кино и по поводу литературы. Есть у вас навскидку какие-то мнения? По поводу чего? Что-нибудь почитать вот вы нам рекомендуете? Нет? Зря. Я не знаю. Классику, наверное, Белинскому бы рекомендовать, да? Смотря кого считать таковыми. Горький с романом "Мать" — нет. А Горький "Рассказ Карамора" — очень даже.