Всем добрый вечер. Остальных скосил мороз? Наверное. Кошмар какой. Ну, мы будем говорить о теме весьма подходящей. О смерти, которая ждет всех, кроме, конечно, приходящих на лекции. Там у нас был должок, и Галочка, которая верна расписанию, как Сольвейг Пер Бюнту, просила сказать пару слов про то, о чем мы там не успели сказать о женском монашестве. Есть такая тема, да? Монашество и аскетизм. И, собственно говоря, все, да? Кроме женского монашества, что у нас там еще было? А, аскетические, аскетические практики сейчас. Ну, про женское монашество короткий разговор. Значит, и в буддийском монашестве, и в христианском оно возникло не сразу, но укрепилось как-то, но все равно рассматривалось как такая вещь маргинальная. В принципе, спасение это дело-вещь, дело, э, мужское, да? Женщина как существо глубоко греховное, спасаться не должна бы. И религии не для нее придумывались как бы, да. Религии, конечно, это вещи, как сказала одна феминистка абсолютно справедливо, религии это вещи, которые создавались мужчинами для мужчин. А женщина при этом мыслилась или как соблазн, или как движимое имущество, как часть мужчины, или как награда, или как какая-то вещь, которую следует, значит, преодолевать, как, так сказать, этап для пути, на пути к достижению цели, но никак не как самостоятельная личность. Поэтому и заповеди все, и буддийские, и индуистские, там, где идет что-то о спасении, в религиях спасения, да, и в христианстве, конечно, все это адресовано мужикам. Поэтому женщинам предложено, значит, либо опасаться, как сказано у царя Соломона, да, в Экклезиасте: "И сердце ее капкан, и руки ее оковы, и праведник избежит уловлений ее, а нечестивый попадется в ловушку, и тут ему и труба". Но это каждый. Хотя кто тут кроме нас с Василием может это оценить? Да, остальные они все больше по расставлению ловушек. Либо, значит, женщину предложено избегать вообще, ну, как скажем, ям на дороге, да? То есть ты же не хочешь познакомиться с содержимым, обходи и все. Женщина - источник соблазна и греха, поэтому что тут говорить? Тем не менее, и в буддийской сангхе, и в христианском монашестве убедили женщины чудовищного благочестия мужиков, что тоже, вот, значит, чистых дев надо принимать в монахини. Поначалу брали только молодых, то есть девственниц. А как бы женщина, уже побывавшая замужем или вдова, по определению не могли туда войти. Но потом смягчили правила. И если, значит, женщина соглашалась с определенного момента, ну, как мужчина, да, принимать на себя обет без-- целибат, обет целомудрия, даже не безбрачия, а именно целомудрия, то есть полного воздержания сексуального, то тогда принимали их. И стали возникать общины. Но из сравнения их ничего особо плодотворного не выйдет, потому что и буддийские женские общины, и христианские женские монастыри никакого особенного вклада не оставили в истории ни церкви, ни цивилизации. Все, что мы говорили о монашестве, это, конечно, на девяносто девять процентов относится к мужским монастырям. Ну, что есть, то есть. Какие-то там были подвязающиеся сестры и среди православных монахинь, и среди католических, особенно католических, поскольку католичество вообще, как мы отмечали с вами, да, более такая рьяная религия. И там вот этот пыл, вот эта внутренняя, так сказать, религиозная ярость, градус веры, он гораздо выше, конечно. Была Тереза Авильская, были мистики, ну как сказать во множественном числе, мистички, да, католические, у которых были видения, у них возникали стигматы, да, следы от ран, как на теле Христа. Это бывало. Но никаких они не оставили, эти женщины, сочинений по себе, никаких школ, как оставляли мужчины в монашестве, да? Учеников, какую-то последовательность, да, упорядоченную какую-то структуру. Ничего этого за женщинами не оставалось. То есть это был подвиг одиночек, о которых помнили, их там как-то прославляли, но ничего как бы не оставалось в преемственности. Поэтому каждой следующей, там, через поколение, два, три приходилось начинать сначала. Вот в этом особенность женского монашества от мужского. То есть оно как бы, ну, по парадигме осталось языческим. Я, помните, рассказывал про чукчей? Чудный, талантливый народ, создал огромную культуру. Но в чем хреново? Морж ушел, шаман уходил из храма, который они уже построили там на острове Тигран, брал в руки гарпун, шел охотиться и умирал. И все. И с ним прерывалось знание. То есть идея о том, что жреческое сословие как носитель знания надо освобождать от добывания насущного хлеба, им в голову не приходила. И поэтому они все время начинали с нуля. Их большой потенциал так и не был до конца использован. Вот с женским монашеством что-то похожее. Возможно, и были какие-то дамы, к чьему опыту мистическому или к чьим каким-то озарениям и стоило прислушаться, но мы ничего об этом не знаем, поскольку они никакого следа после себя не оставили, да. Писали они очень мало, все предпочитали такую юродиво-неграмотную жизнь, такую совсем простецкую. Если монашеская элита мужская стремилась к учености: латынь, греческий, иврит, а самые лучшие так владели этими языками в совершенстве, еще и арабский знали, то среди женщин не наблюдалось таких страстей. Нет, ну латынь они еще как-то выучивали, но не более того. И писали на ней очень плохо. Все норовили писать на своем вернакулярном наречии, то есть на том языке, на котором говорил народ. А это тогда воспринималось как низкое наречие плебеев. И, естественно, никаким спросом в среде ученых монахов, а это был единственный потребитель такой продукции, да, духовных сочинений, а это использоваться никак не могло. Так что вот такая вот ситуация. Но какие-то да, были, конечно, женщины, были мученицы, были подвижницы, были страдалицы, были молитвенницы. И все как везде, в принципе. Но поскольку религия - мужское дело, то двигали в основном мужики, а женщины при этом присутствовали и вносили свой какой-то вклад. Да, такой вот. Все-таки в подавляющем большинстве женщины шли путем мейнстрима. То есть выйти замуж, родить детей, ну, жить как все, да? Я вам рассказывал про Айвин Пауэр, такую великую исследовательницу средневековой жизни, английскую ученую. Она первая из женщин заняла пост. Ей предложили, она не заняла, отказалась в пользу любовника, но ей предложили место зав кафедры истории в Кембриджском университете. Это обалденно! Абсолютно прорыв такой, да, в консервативной Англии. Это было в тридцатых годах двадцатого века. У нее множество сочинений по средневековой истории. И она сказала, ну, вывела такую формулу, что, конечно, восемьдесят процентов женщин шли путем мейнстрима в Средневековье. Крестьянки, горожанки, мещанки, да, аристократки, они шли обычным, так сказать, женским путем. Это кухня, детская, спальня, понятное дело, и гардероб. Вот и все. Четыре К. Четыре К и не более того. Только вот двадцать процентов выбирали маргинальные пути. Это, значит, десять процентов - это были монахини, десять - проститутки. Ну, проститутки не оставили никаких по себе свидетельств, кроме там хроник каких-то полицейских или там пикантных рассказов, что у нас такая была, у вас не было такой. Ну, это, собственно, и все. А про монахинь, конечно, нам больше известно. Но ничего такого, скажем так, поучительного в смысле некоего опыта духовного наследия, которое можно обобщить, почти ничего нет, кроме нескольких таких курьезов. Например, мы знаем, что, скажем, у женщин, которые соблюдали монашеский обет, у них прекращался цикл менструальный, как необратимые изменения происходили в физиологии. Это интересно. И вот современная наука вот как бы это оспаривает, но Пауэр, Айвин Пауэр, да, исследовательница, она опиралась на рукописи, на свидетельства средневековые, и вроде бы так оно и было, да? Вот это интересно, насколько, так сказать, социальная жизнь, да, жизнь в общении, следование какой-то антиплотской религии, какой является христианство, безусловно, ненависть, презрение к собственной плоти, как оно может изменить даже такие базовые, да, физиологические вещи, как они еще дышать не перестали. В сталинских лагерях у них Ну, там от, от чудовищных условий это как бы более понятно, да? Потому как многие функции прекращались. Например, там человек с умом соображал. Это понятно, потому что от ужасных лишений, от питания отвратительного, от режима, от побоев. А? Тифозный карантин. Вот тифозный карантин Шаламова. Ну, там про мужиков, но как бы все спровоцировано женщиной. Ужасно, да, ужасно. Но а здесь вроде как в монастыре не было же таких страстей. Ну, конечно, это была скудная жизнь, но все-таки без таких ужасов, как в лагерях. Но вот, видимо, от, так сказать, стремления преодолеть собственную плоть. Вот такая вот интересная штука. Ну а про проституток что говорить? С ними ясно все. Они всегда, во все времена одинаковые. А в женских монастырях анекдоты были? Бенедиктинки А были бенедиктинки, были кармелитки, цистерцианок не было, доминиканок не было. И фран-- францисканки есть. Есть францисканки, да, сестры. Ну, потому что святая Клара, да, она же была возлюбленная самого Франциска. Блаженнейшие, Блаженнейшие, да, да, да. Разумеется, да. Но францисканки да, есть, доминиканок нет. Есть кармелитки, очень строгие уставы у кармелиток. Урсулинки. Урсулинки, да, в честь Святой Урсулы. Вот терезианки. Ну, там есть свои ордена. Ну что вам сказать? Чем занимались сестры монахини? Они были сестрами милосердия, например, во время войн, эпидемий. И тут они, конечно, такую свою тяжкую женскую работу они выполняли. Это правда. Ну вот, собственно, и все. Есть у вас вопросы по женскому монашеству? То же самое, что касается католического. Просто католическое нам гораздо больше известно. Это же и в православном. Но о православном монашестве нам почти ничего не известно. Но православие еще жестче к женщине, чем католицизм. И поэтому там как бы, конечно, были тоже, да, монахини свои, но в основном, конечно, монашество было мужским явлением. И, в общем, сестер, которые бы чем-то прославились, мы почти не знаем. Обратите внимание, все вот этом Ксения Петербургская, какие-то там вот эти, Матрона Московская, все девятнадцатый век, уже очень, очень поздно. В католицизме, конечно, несравненно раньше. Тереза Авильская - это пятнадцатый век, да? Все гораздо, гораздо раньше проявлялось. Ну, то есть на триста лет и отстает Россия, как Чаадаев говорит, так же и в этом смысле. А насчет аскетических пра-- по этому поводу все понятно? Идем дальше, да? Да. Вот а чем в основном занимаются монахи? Аскетические практики в наши дни. Монахи в наши дни занимаются тем же, чем и всегда - молятся. Это же главная задача. Да? Мы еще не продрали глаза, они уже дважды за нас помолились. Мы не успели еще утренний, ну, туалет, скажем. А некоторые чуть посерьезнее, они уже трезятся за нас, они встают в четыре утра. И к моменту, когда встает большинство населения, ну, скажем так, к восьми, да? Хотя нет, большинство встает к семи. К семи они уже дважды молятся за нас. А к девяти так вообще. Когда поднимается трудовая богема где-нибудь к двенадцати, то они уже [смеется] столько намолились, что даже богему может спасти. Это их главное предназначение. Монахи как, ээ, ну, скажем так, культуртреггеры, конечно, сейчас утратили роль. Ну, кому они будут нести просвещение? Ну, смешно. Они скорее-- сейчас церковь выступает как реакционная сила. Да, то есть сложность. Да. И сейчас как бы даже странно слышать, да, что как бы православная церковь сохранила ученость в России после монголов. Кто ж сохранил-то, как не монастыри с их запасами книжными, да, с их монастырским обучением, с их стремлением к учености. Это только, собственно, благодаря этому страна-то и выжила, не про-- не погрузилась в мрак, да, как многие другие государства, которые, по которым монголы прошлись. Но сейчас, конечно, кто церковь воспринимает как цивилизующую и просвещающую силу? Никто. С католицизмом то же самое. Несмотря на все огромные заслуги, которые имеет католицизм перед просвещением, наукой, да, университеты и все прочее, сейчас, конечно, однозначно воспринимается как обскурантизм, мрак, Средневековье и откат назад. Вот такие дела. Поэтому ну что делают монахи? Они пытаются как-то идти в ногу со временем. У православных не получается совершенно. Какие-то там монахи отдельные поют. Какие-то Диски, да. Вот Збичевский там поет один. Кто-то пытается соответствовать молодежным тусовкам. Там то на [кашель] мотоцикле, то в поход куда-нибудь в тайгу, то какое-нибудь спортивное ориентирование, но все довольно искусственно и диковато смотрится. Диковато, да. Поэтому это не воспринимается органично, и, ну, и в них не видят своих. Начали это, конечно, католики, и у них это чуть более вменяемо смотрится, но тоже как бы. Там да, полотнув рясу, францисканец садится на мотоцикл и чешет с этими ребятами. И как бы да, он чувствует себя на равных с ними. Они при нем не матерятся, не пьют, только курят. Уже неплохо, да? Попробовали вот представить себе кого-то иного в такой среде. Не боится он ничего, но он правда даже ничего не боится. Вот это вот отличает, ну, по моим наблюдениям, да, католических монахов. Тоже не всех, но францисканцы, они, конечно, сохранили этот запал. Доминиканцы по-прежнему, доминиканцы-капуцины - это ученая элита. Они берут на себя обязанность читать всю прорву литературы, которая выходит на церковную и околоцерковную тему. Представляете, какая у них жизнь? Но они честно несут свой крест. Ну а как иначе, да? Вот они такие кабинетные люди. Сейчас компьютер им сильно помогает. Они все читают, все рецензируют, реферируют и отправляют в папскую библиотеку. Папская библиотека, просто чтобы вы понимали масштаб, она раз в шестнадцать больше Библиотеки Конгресса. А Библиотека Конгресса, которая начала создаваться совершенно недавно, она раз в пятьдесят больше, чем Румянцевский музей, а ныне Дискотека имени Ленина. Или как вы говорите? Библиотека имени Ленина? Да. Ну да. Вот такой масштаб, да? То есть вот это они все читают, да, и все это они делают, они следят, они полемизируют, они инициируют дискуссии богословские. Это все постоянно вот идет. Да, Ка ек ретьен во Франции, да, Л'Оссерваторе Romano в Риме. Это все там бьется такой вот пульс богословской полемики, да? В православии, конечно, все это на завтрак абсолютно уровне. Единственное, они требуют запретить у государства какую-нибудь очередную хреновину, пьесу какую-нибудь там, которую они позавчера узнали, она уже десять лет идет. Да, как в Белгороде там пьесу Гришковца, который уже успел получить возможность включить это в школьную программу. Тут только эти ребята прочухали и стали искать там сатанитов. Запретить День святого Валентина. Ну, это любимое дело запрещать, да. Это, это, это все, в чем они видят свою роль. К сожалению, православные, ну, плохие наследники Сергия Радонежского, Серафима Саровского и великого митрополита Филарета Дроздова. Плохие. Это правда. Ну что скажешь? Ну, я бы их похвалил так, а за что? Это правда. Я вам рассказывал, да, про легендарного отца Инокентия, моего знакомого, автора чудных фраз. Ну, не все можно при дамах воспроизводить, совсем не все. Вот. И он же, ну, по учености превосходит девять десятых духовенства. Ну и как же он живет, и как его травят, и какую жизнь ему создают? Ни советская власть диссидентов так не травила. А за что, блин? Человек хочет улучшить же ситуацию в церкви, которой он предан всей душой, болеет за это. Ну, такая штука, к сожалению. В католичестве получше, как мне кажется. Они, кстати говоря, в смысле духовно поздоровее. Это вот доминиканцы. Францисканцы верны подвижничеству. Они на островах, они в Китае, они хрен знает где, они в Афганистане. Вот кого там убили, да, когда убили девятнадцать человек талибы. Так там же пятнадцать было францисканцев, в том числе и женщины. Ну, эти твари убивают же всех мусульмане. Это ж кто туда бы поперся, представляете себе? Они же отчетливо понимали. Ну, а бестрепетно идут так же, как вот я вам рассказывал, в бразильскую тюрьму. Или там еще кадр, который я-- который живет в квартале с проститутками и наркоманами. Я думаю, что это ну, чуть лучше, чем тюрьма. А на самом деле, может быть, даже в чем-то и хуже. Охранники какие-то. В чем-то. Да это дело не в охранниках, а просто так он хоть как-то верит в жизнь. А тут [смеется] когда уже совсем не во что, да? А, но они же на это идут. Да? Вот в этом плане я как бы вижу будущее их. Ну, в том же их служении, какое оно всегда и было, да?Они идут туда, и здорово, что они чувствуют поддержку. Не просто то, что вот- Чью? Бога. Ну, Бога, Бога можно чувствовать. А в церкви это серьезно. Да. Значит, Бог, поддержку Бога чувствует любой. Старик всегда с нами. Ну и куда мы пойдем? Мы же никуда не идем, мы сидим на месте, и чугунная задница наша не сдвигается. А вот поддержка церкви как институции - это важный момент. Да, конечно, они чувствуют, что церковь с ними. Это не для чего это? Всем ресурсом, но даже при том, ну, церковь с ними. Ну и чем они помогут, если сложно учить? Ну ничем. Не, не, они, конечно, понимают, что они выполняют свой важнейший религиозный долг, и они служат. В этом плане они абсолютно, так сказать, верны своему призванию. Иезуиты оставляют интересное впечатление, общение с иезуитами. Но это же вообще очень интересная закрытая каста. Но они же ничего не рассказывают. Единственное, что вот мне удалось, это я взял у них учебную программу. Вот это они дали. Иезуитского колледжа. Должен вам сказать, что это очень круто и для нормального университета, но это на уровне Оксфорда. Что они, значит, только внутри себя варятся? Иезуиты? Нет, они выходят в мир, но рассказывают-- они с миссией выходят. Но а как, в чем миссия? Что они должны делать? Вот то закрытая организация, отнюдь не масоны. Кстати, первые враги масонства были иезуиты. Те, кто реально все скрывал, да, в отличие от масонов, которые декларировали все. Что они там мутят, что хотят. Образование, никто не знает, для чего это. Для-- нет, они говорят, ну, декларации же понятны, для утверждения, так сказать, царства Божьего на земле, это понятно. А что конкретно? Никто не знает. Что мы знаем- Чтобы дать серьезную фундаментальную подготовку. Чтоб они не сомневались. Они выходят абсолютно как бы готовыми к любой миссии. Я думаю, что это можно сравнить с подготовкой лучших разведчиков. Кстати говоря, разведывательные школы брали, конечно, на опыт для, на вооружение опыт иезуитов. Иезуит, он такой, он поступает желательно не старше двадцати, двадцати двух лет, потому что подготовка лет пятнадцать, а если раньше, то лучше. В десять, двенадцать они любят мальчиков брать, и они проходят иезуитское образование однозначно лучшее в мире. Сколько выпускников в восемнадцатом, девятнадцатом веке? Это не счесть алмазов. Самых лучших они туда отряжают. Жесткая дисциплина в школах и весь спектр обучения. Но они не учат как бы мыслить, да? Такой интерактива у них нет. Выскажи свое мнение - нет. Обучение вполне такое схоластическое, но зато багаж знаний, с которым человек выходит, извините меня. Латынь они знают в совершенстве. Он может выйти в мир? Он выйдет в мир обязательно, его же к этому готовят. То есть он как торпеда. Зачем торпеда? Чтобы она вышла из аппарата, да? Но чтобы она вышла, ее надо подготовить. И там сложный момент настройки, и потому ее там шпигуют разным оборудованием. Она для того и чтобы она потом, и дальше она уже сама, да? То есть на волю он всегда остается иезуитом. Всегда. Конечно. Вот он пятнадцать лет, пятнадцать-шестнадцать проходит этой подготовки, и он, то есть как бы сомнения в нем убиты. Если человек сомневается, его отчисляют из иезуитов, то есть там люди определенного духовного склада, да? А? [неразборчиво] Ну, это даже не промывка мозгов, это как бы такая штампо-- они не каждого берут. Кто не предрасположен, они его отчисляют. Он или просто идет в монахи другие, или вообще уходит из этого. Те люди, которые, которых можно впечатать нечто. Вот все говорят зомбированные, зомбированные эти вот журналисты, идиоты. Среди журналистов я очень мало встречал нормальных людей, у которых любимое выражение шок, депрессия. Я в шоке, я в депрессии, да? И в чем там я еще, а? В эпицентре. Нет, эпицентр нет. Какую-то еще они болезнь называют. Не представляю себе, что это такое. Кто из них видел шок, больного в шоке, эти дебилы. Так вот, они часто любят говорить про зомби, да? Вот зомбирование. Так вот, они никогда не видели зомбированных. Вот впечатление зомбированных, если таковые имеются, мне кажется, это сказки, ну такие африканские сказки, раздутые Голливудом. Но если кто-то производит такое впечатление, это, наверное, иезуит. То есть это- А смертник не производит такое впечатление? Смертник и шахиды? Я думаю, нет, потому что он не способен поддерживать полемику. Его задача пройти двести метров, рвануть и все. А зомбированный? А что, он не, ну какой же он зомбированный? Иезуит не собирается умирать ради идеи. Он собирается ради нее жить. Это гораздо тяжелее. Он способен рассказать, дискутировать, его не собьешь. Ну, черт его знает. Вот он, у него есть ответы на все вопросы, и это у него нет вопросов, к мирозданию у него нет вопросов. То есть ему, он нашел истину. В этом отношении он производит тяжелое впечатление. Но там так живут. А как при таком уровне образования у человека могут быть сомнения? А именно благодаря этому. Если бы у него образования было мало, то он бы понимал, да, ему можно было бы сказать: а вот и это. Он-то, он все читал. Нет, подождите. Когда он читает, он не думает? Он мало думает, потому что образование подбира-- во-первых, Талейран говорил: ничего так не подтасовывается легко, как факты. Ему подбирают литературу заботливые учителя, и он с малолетства попадает в руки людей, которые прекрасно его воспитывают и формируют его. Он получает абсолютно готовую жизненную программу. То есть его не учат думать, его учат- Нет, его не учат думать. Его учат воспринимать, анализировать информацию в нужном для себя духе, да. А? Как компьютер, как компьютер не сомневается, не знает, где это программа. Ну, черт его знает, как компьютер ли. Ну, вот он очень убежденный человек, да? Такой, мечтой было сделать таких коммунистов. И нацистов, наверное, были такие, хотя, конечно, единицы. А иезуитам вон сколько лет, и они живут до сих пор, хотя их и запрещали, и все они все равно живы. И вот, но иезуиты оставили вот, вы говорите, женское монашество, вот кто оставил след в истории. То есть если иезуит попадает на службу, он ее делает лучше всех. Они так приучены. То есть выучка, да, вот вышкол такой, они делают все лучше всех. Нету дела, которое иезуит бы не сделал. Если он попадает в Китай, он становится главным церемониймейстером при императоре и шпыняет императора за то, что тот не ведет себя по священной книге Чжуан-Цзы. Да. Если он попадает в Японию, то он самый самурайский самурай и лучше всех дерется на мечах. И к нему приходят, и он лучший учитель. К его замку выстраиваются очереди. Да, если он живет в Индии, то он самый суровый аскет, и к нему приходят. То есть это люди в этом плане абсолютно уникальные. Никто же не знает как бы всей истории ордена иезуитов, знают только они сами. Вот что интересно, это было бы интереснее любых выдумок всех этих Брэмов Стокнов, какие штуки эти люди претерпевали и через что им приходилось ради славы ордена проходить. Но они со всем справлялись абсолютно идеально. То есть он может жить в любом условии, может быть шаманом там с сорокадвусложным именем, не мыться, трястись, да, давить священных вшей на себе. Абсолютно нормально. Потом приходить, писать по-латыни донесения. Может быть кем угодно абсолютно. Вот. Вот эта подготовка, такого не достиг никто, конечно, как орден Иисуса, да? Игнатий Лойола в этом плане оставил изумительную школу. Они никогда не-- они как бы готовы поддержать полемику, но как бы с ощущением учителя. Но даже не то что превосход-- с улыбкой, как учитель спорит с толковым учеником. Значит, учитель, да, вот и ученик пятого класса задает ему вопросы так бойко наскакивает. Он говорит: "Да, да, да, это очень интересно, ты молодец, ты думаешь, ты рас-- это очень классно. Сейчас я тебе все расскажу". Вот у них такая, да, такой стиль общения, абсолютно непробиваемый и неподражаемый. Вот. При этом они обалденно деятельные, они не сомневаются ни в чем. Они же создали государство в Парагвае. Они прочли про державу инков, поехали в Перу, а держава инков была описана как лучшая в мире. Это страшное было тоталитарное, чудовищное государство, основанное все на подавлении, самом примитивном, первобытном. И они поняли, что их обманули. Они спустились в Парагвай, взяли индейцев гуарани, народ белой цапли, абсолютных дикарей, идиотов. Я выражаюсь не политкорректно, так, с точки зрения иезуитских донесений. Вы видели народ гуарани? Нет? Вам повезло. Вот вы поезжайте, как говорил Паниковский, вы поезжайте в Киеве, спросите, да. Вы поезжайте в Бразилию, даже в Парагвай и посмотрите на них возле водопада Игуасу. Это труба. Ребята не знали не то что колеса там или там доместикации животных, они даже моногамного брака не могли изобрести, одежды. Ну, в общем, вот так. Вот они взяли этих индейцев, сказали им, во что нужно верить и что будет с тем, кто не будет повиноваться, и заставили их выращивать. Ну, индейцы не могут диверсифицировать сельское хозяйство. Ну, это невозможная задача. Василий, это невозможная задача. Не надо ставить невозможных задач. Хотелось бы, я понимаю, плантатором там получить. Это нет, это только белые могут. Негр тоже может три культуры вырастить, индеец нет. Поэтому они выращивали только вот это вот мате, да? Ну, так то, что называется парагвайский чай. Это никакой не чай, конечно, это трава такая, да, тонизирующая, ерва мате. Да, мате. Да, они ее выращивали в диких количествах и вывозили. Они хотели создать конкуренцию китайскому чаю, потому что Китай не поддавался христианизации. Ну, такая культура. А Южную Америку они всю сделали католической, и задача была выбить из-под Китая экономический табурет. Да. Это же запрещено. Мате же запретили. Кого? Мате. Да пьют ве-- пьют везде. Я опять за политкорректность. Не, ну, Танюха, ну чего так они запрещали? Аводяру при Горбачеве. Ну и где Горбачев? Скоро-- аводяра с нами, слава богу, да. Мало ли какие идиоты что запрещали. Ну, это обычная такая тонизирующая трава. Я думаю, что по свойствам не хуже и не лучше чая, просто чай вкуснее. Но это на мой вкус. Это я вырос же в чае. Возможно, я не спорю, да. Это дело такое. Но меня угощали там из этих всех чашечек я не нашел вкуса. Ну, попробуйте вы. Но то, что он реально тонизирует и можно несколько суток не спать, не впадая при этом в тигель, это факт, да. Поэтому эта штука сильная. И вот у них была такая задача. Они поставили все на коммерческие рельсы. Индейцы так вырабатывались на своих плантациях, падали трупами и стали меньше рожать. Что придумал брат иезуит? Два раза за ночь всех будил колоколом к исполнению супружеских обязанностей. [смех] Да. Значит, был специальный звон. Так, проснулся, залезай, вперед. А они ходили, проверяли сами они ни-ни, но смотрели, чтобы каждый лежал в правильной позиции, да, и вперед. Экономика превыше всего. Да, они в этом плане были железные ребята. Они записали фольклор этих гуарани. Это вот мы говорим Библия переведена на все языки. А кто переводил то? На восемьдесят процентов иезуиты. Все эти языки немыслимые от алеутского, эскимосского до каких-то там языков индейцев или каких-то аборигенов в Африке. Это все же они выучили, они составляли грамматики. Вы представляете себе грамматики? И переводили на них Писание. Ну кто бы это сделал кроме иезуитов? Сейчас надо бы язык сделать. Нет, ну язык уже сделан Богом, они его структурировали, да. Те же не могли записать по определению. Они понимали правила, писали грамматику, потом писали текст. И письменность? Ну, на латыни, на латинице, конечно. Ну, младописьменные, да, на латинице. Вот такая штука. Так что вот про иезуитов это действительно интересно, но, к сожалению, очень мало нам известно о них. Вот кроме таких, таких колоритных вещей, о которых я вам рассказываю, да, нам известно об иезуитах- А сейчас что с этими индейцами? Живы. Живы. Пьют мате. Пьют мате, да, жрут на пособия. Они ничего не способны делать, конечно, никакой деятельности они не способны совершенно. Они жили собирательством и охотой, но в основном собирательством. Они не способны даже к земледелию, и ничему они, конечно, не научились. Они живут в Парагвае, в Бразилии, в Аргентине, там вот, ну, в этой, в районе реки Парана. И также живу-- такой растительно-животной жизнью живут, как жили тысячи лет. Ну, прогресса там же быть не может. Это все ж понты, что все народы в одинаковом положении, правильно? Ну, Василий, вы не обижайтесь, ваш миф о равенстве культур мы даже не будем обсуждать. Экономическую вашу- А? Цель ставили иезуиты, когда занимались, так скажем- Двоякую. Первое - обратить этих несчастных к истинной вере, чтобы они- Обратили их в истинную веру? Обратили. Те стали христианами. Ну как, насколько они могут понять христианскую доктрину. Ну, они понимают, что нужно ходить сюда, здесь стать на колени, тут поцеловать. Это все. Ну, больше от них не требуется. Вот. А вторая цель у них была экономическая. Я же говорю, да, выбить из-под Китая. Ну да. Да, но это не осуществилось. То есть мате-- они бы сделали, если б на мате был спрос, но спроса не было. Народ привык к чаю, еще и кофе, к сожалению. А на кофе был спрос куда больше, чем на-- ну, он же гораздо вкуснее, чем это мате, как его ни хвали Танюшка. Неудачный проект иезуитов. Ну и да, и нет. И да, и нет. Государство существовало, но когда они увидели, что нет такого выхода, выхлопа, как они рассчитали, они свернули сами. Да, их никто же не оттуда не просил. Вот. Вот такие они ребята. Но это такой вот уникальный, да, проект иезуитское государство в Парагвае. Государство они не создавали, они же внедряются куда-то, да, и вот там живут. Вот народ все ищет масонов. Где масоны, где жиды в правительстве, да? Ну, кстати, жидов хрен ли их искать, а масонов нет, я думаю, среди нынешнего руководства. А вот интересно бы поискать иезуита. Тут можно найти гораздо больше интересности. Например, в руководстве польской Солидарности, которая сбросила первой, да, коммунистическую власть с помощью опоры на папский престол. Там были интересные личности, которые проходили иезуитское воспитание. Они потом вышли, женились, все, ну, наверное, по разрешению, наверное. Вот тут интересно пронаблюдать, да? Иезуиты, они как орден, как орден? Они как отдельный орден, да. У них свой генерал. Они- Подчиняются только Папе, подчиняются, да. Ну как подчиняются? Я думаю, они, ну, формально не обязаны, но как бы они, наверное, рассказывают то, что считают нужным. Они же независимы ни от кого. Вот. Это такая вот, такое государство в государстве, это status in statum. И у них та степень независимости и свободы, какую они хотят для себя взять. Ничего похожего в православии нет и быть не могло, конечно. Вот. Ну, это даже нечего и говорить, да? Такие интересные явления, как доминиканцы, францисканцы, иезуиты возникли только в католичестве. Причем иезуиты возникли, да, всех же по капюшону, да, по капюшону, по покрову можно же-- ну, это совершенно несложно. Я определяю легко, да? Вот этот цистерцианец, да, он же бернардинец, вот это капуцин, это из святого Бруно, доминиканец, францисканец. Это все как бы понятно, да? А как-- иезуит, он же в штатском, совершенно в джинсах, куртке, совершенно обычный кадр. Не скажешь, что он такой. Вот. Вот это вот настоящая, реально существующая подпольная сеть, примыкающая к очень интересной организации под названием Opus Dei. Дело Господне. Да. У меня есть Катечка знакомая моя, да? А вы же ее видели. Катюша Рыжая, помните, приходила на лекции? На тренинге была она. Ну, как дочечка моя. Реальных нет дочек, это такая как бы adopted daughter. И Катюшка знает испанский язык хорошо, стремится знать еще лучше. Она познакомилась с девицами, которые в этом Opus Dei в Москве, и я туда был приглашен в качестве лектора. Да, какая-то смешная тема. И отец Фернандо, по-моему, так его зовут, мексиканец такой интересный мужик. Я сказал, что он иезуит, и сказал ему фразу такую, типа как пароль. Он так на меня посмотрел с удивлением, спросил по-испански, а я ему ответил по-латыни. И он говорит по-английски: "Even so". Во даже как! Ну, хорошо, как бы [смеется] ну я вам позвоню. Ну так он меня знает. Ну, может, навел справки. Я же не числюсь, это ж просто так я узнал. Вот. Ну, вот он-- интересно было бы спросить, чем они занимаются. Он никогда не скажет. А? Секта какая-то. Какая же это секта? Нет, конечно, это часть католической церкви. Opus Dei называется.Вот смотри, с Танюшечкой, чтоб, ну, и ты, Танюшечка дорогой, и вы все понимали, мои дорогие. Вот есть армия, да? Армия ведет боевые действия. И вот есть дезертиры. Они уходят, да, с оружием и изменяют долгу. Вот это секта. А есть окруженцы из-- от большого ума командования, которое там хотело получить орден, они попали в клещи и оказались в тылу врага. Вот они кто? Они часть армии или нет, да? Вот они тоже сражаются, но они даже понятия не имеют, какие им следуют указания, да? А есть люди, которых забрасывают с этой стороны, и они как раз хорошо знают, какую задачу им ставят, да? Вот как они с окруженцами взаимодействуют? Как получится. Да, то есть война - очень сложная штука, да, и она не сводится как бы к простым таким штабным выкладкам маневров. Поэтому кого считать сектой? С точки зрения того, кто не знает, что это группа спецназа - а не все ж знают, знают только те, кому положено, а их единицы, да, даже среди генералитета и даже в Генштабе, - то это кто такие? Это окруженцы, предатели и хрен знает кто. Жиды, масоны, да? Поляки, студенты. А на самом деле они выполняют функцию. Это как посмотреть. И термин "секта", он очень зыбкий. А вы поняли мою, услышали мое сравнение, да? То есть люди выполняют разные задачи. Э, армия - это не то, что марширует на парадах, да, печатая шаг, это совсем другое. Да, настоящая армия очень далека от этих ребят, которые там фигачат по брусчатке, да? Поэтому мало ли сколько там-- что такое секта? От sectare - отрезать. Вот они отрезанные ломти, да? Отрезанные, но они выполняют каждую задачу свою. И неизвестно, кто приносит больше пользы: те, кто наступает фронтом или они. Вот такая штуковина. Ну вот аскетические прас-- практики вне аскетизма сегодня, это, конечно, связано с огромным расцветом индуистских делов, с йогой, с буддийскими, квазибуддийскими такими направлениями, которые требуют значительного, так сказать, потенциала аскетизма. Когда это же самое предписывает, например, православие, человек не будет этого делать. Но когда это говорит лама или там учитель йоги, то человек, конечно, с удовольствием. Да, ну так мы устроены. А в принципе, все эти аскетические практики, они же более-менее к одному и тому же сводятся, да? К тому, чтобы человек не становился рабом житейских материальных благ, да? По большому счету, только это. Другой вопрос: что за этим идет? Но в нынешних практиках, мне кажется, ничего за этим не идет. Это как бы самодостаточная вещь. Вот просто меньше кушай, меньше слушай, ты уже будешь счастлив, да? Ну, в йо-- в йоге говорят, они достигают какого-то там самадхи, да, слияния с высшим разумом, с абсолютом. Наверное, черт его знает, готов поверить им. Хотя при взгляде на этих женщин, я сейчас вынужденно бываю в йогических клубах, консультируюсь по поводу здоровья. Дошел уже до того, что и к йогам хожу. Не от хорошей жизни. И я вот смотрю на них, да? Любопытные чувства я испытываю. Как вам сказать? Ну вот не могу иной раз удержаться от улыбки, но не от счастливой, как когда я вижу Свиту, да, или Танюшу, когда я радостно улыбаюсь, или растерянный, когда я вижу Галю, и она опять слышит, как я пою. Она мне много раз запрещала это. [смеется] А вот это совсем другая улыбка. Такая какая-то, как вам сказать? Снисходительно злорадная, типа я говорил: ребята, не жуйте мухоморов, хреново будет. Да, и понос будет, и галлюцинации, а они едят. А вам-то помогает? Мухоморы я не ем. Я бы ел бы, но мне не предлагают. А йога? Я еще не знаю. Пока там, конечно, это диаг-диагностируют. А? Что? Люди ходят или женщины? А там только бабы. Я не видел там мужиков. Я не знаю, может быть, и есть йоги, да? Но я видел так только трех. Но это директор, это понятно, да? Еще один массажист, судя по всему, очень довольный жизнью, и один инструктор. Все остальное - это только женщины. Ну, просто царство женское. Но ищут ли они спасение в слиянии с абсолютом? Часть точно нет. Вот это я вам говорю как феминист и лесбиян. Точно нет, они ищут другого. Но находят ли - бог знает. Но вот аскетические-- они там очень это все обсуждают, очень так заинтересованно. Что есть, чего не есть. Там я была на одном рисе, там как подкишечник сокращался. Очень все завлекательно, да. Лучшего лекарства от полового влечения, чем эти разговоры, я не знаю. [смеется] Да. Вот у себя в молодости я бы многих ошибок избежал, но я тогда такого не слыхал. Но это аскетические практики, они там как бы смиряют плоть, да, они вот там мучают себя гимнастикой. Некоторые очень сложные. Я заглянул в зал - это офигеть! Причем таки есть совсем молодые барышни, есть дамы уже в возрасте. Я преклоняюсь. Они вот ходят и молодцы, держатся в форме. Мне очень это нравится в женщинах. Вот не обабиться, вот держаться красавицей, дамой. Я это просто обожаю. И вот они это делают все. Плюс они вот это вот то не едят, это не едят, там пророщенное и так далее, вегетарианство. К этому я более скептически, но им же помогает. Они выглядят, все, хотят еще лучше выглядеть, хотят- Это абсолютный тотем. О! Вот тут вы с-- прямо вы как-- я вас видел, по-моему, в трибунале отца Гримальди, да? Наверное. Да, да, да, да, да, да, да, да. Мы потом поехали в Калу, это, в Севилью, да? И там был еще там такой ва-- Да, да, да, да, да, да, да. Вы копаете в самый как бы корень проблемы. Если искать самадку- Я с ними общаюсь гораздо теснее, чем с ва-- чем, э-э-э- Чем со мной. И это правильно. Да, не знаю насколько это правильно, но это так. Это, безусловно, правильно, да. Безусловно. Они, конечно, гораздо- Просто больше я с ними общаюсь. Понимаю. Ну, вот если искать самадку, из-- самадхи, как надо говорить, слияние с высшим разумом, то, конечно, вопрос, как ты выглядишь, не должен волновать. Раз он их волнует, значит какая самадха? Поэтому, видимо, у них аскетические практики, они имеют все-таки прикладное значение. То есть они не видят высшей цели, да, как те первоначальные отшельники и монахи. И этот самый абсолют волнует их во вторую очередь. А в первую их, просто женская их сущность, они хотят выглядеть лучше, чем другие женщины. И дольше. И дольше, чем другие женщины, их конкурентки в борьбе за сокращающееся мужское поголовье, да? Ну, как бы вот такая цель, она неплохая, но к аскетизму как таковому имеет мало отношения. У аскетизма другая цель. Они берут средства, но при этом цель у них совершенно иная, от аскетизма весьма далекая. Вот такие дела. Давай, дорогая. Вот если вернуться к орденам. А есть какое-то их распределение по странам? Где каких орденов больше? Да, да. Особенно францисканцы меня волнуют. Ну, вообще, как бы средоточие всех орденов - это четыре страны юга Европы. Это Франция, Италия, Испания, Португалия. Это оплот католицизма, оплот. А Польша? Польша не-- ну, Польша - периферия, Польша - периферия. Там тоже, конечно, как бы что-то есть, но все-таки, конечно, это-- да, есть и Германия, Бавария, да, Южная Германия. Есть Чехия, есть Австрия. Никто не отрицает. Голландия и Бельгия - это протестантские страны, но там силен католицизм. И даже Англия. Но, тем не менее, конечно, столпами остаются эти четыре страны. Плюс Латинская Америка, какая-то часть Африки. Очень силен католицизм в Канаде и в Соединенных Штатах. Вот. Ну а про Восток, в смысле Индия, Китай - это, конечно, скорее маргинальные вещи. А в Штатах есть, э-э, дайте, монастыри? Есть, конечно, есть. Есть и мужские, даже женские есть. Там пропорция еще меньше, где-то один к двадцати примерно женский монастырь к мужскому. Но есть. Там монастыри небольшие. Если в Европе они как бы вот любили, ой-ой-ой, плохо, любили, так сказать, хвастать размером, то здесь нет. Нет, а вот именно по-- сейчас, извините. Разбивка по странам? По орденам именно вот есть какое-то распределение? Нет, нет определенных. Все везде смешано, да. Францисканцы и в Бразилии, и в Израиле, и в Китае. Везде они есть, да? Задача их не быть кучно в одной стране, а наоборот, распространиться. Да, так же, как и иезуиты. Как сетевые организации. Это плохое сравнение. Вообще все сравнивать с последними изобретениями чудаков из McDonald's это плохой тон. Так раньше сравнивали все с партийной организацией, сейчас с сетевыми. Сдохла партийная, сдохнет сетевая, да? А эта структура будет жива веками, потому что она есть прародительница, это грибница такая, да? А из нее вырастают разные грибы, иной раз ядовитые, иной раз съедобные. Вот, но сетевые нет, потому что сетевая организация ставит своей целью выкачку бабок из лохов. У этих организаций нет такой цели. Нет. Как бы они и так заработают, да? Но они озабочены другими вещами. Их интересует распространение их доктрины, и в этом они очень упорны. Их интересует распространение географическое, их интересует вхождение в сферы. Чтобы, например, иезуит, допустим, да, ну, скажем, во Франции, чтобы он был везде: среди хиппи, среди рокеров, среди байкеров, среди шоу-бизнеса, среди элиты властной, среди бизнесменов. Везде должен быть иезуит, тогда все будет контролироваться. Вот это их задача. А где находятся вот эти иезуитские школы великолепные? Есть во Франции, есть в Италии, есть в Англии одна, есть в Голландии совершенно точно, есть в Америке. Лучшими считаются те, которые во Франции и в Италии. Они как бы самые старые, с не прервавшейся никогда традицией, да? А в Испании? Есть и в Испании, но в Испании там же был перерыв, потому что Франко запретил. Он же все позапрещал, да? И масонов, и иезуитов. Ну такой был парень. Но есть и в Испании, конечно, да. Иезуитское воспитание, оно совершенно превосходное. Множество людей. А среди коммунистов? Были ли иезуиты? Среди, среди членов Компартии Франции, Италии и Западной Европы, уверен, да. Уверен, были. Не готов сказать сейчас конкретно по фамилиям, но если порыться, то я думаю, легко найдем. А вот среди российских, думаю, нет, потому что как бы иезуитство здесь было мало распространено. Думаю, что нет. Кроме того, видите, в чем разница? Здесь же большевики и потом Компартия — это была самая неграмотная часть населения, самая тупорылая и умственно отсталая. А на Западе наоборот, туда шли интеллектуалы, туда шли интеллектуалы. Поэтому там процент людей, получивших хорошее образование, конечно, больше. А соответственно, можно выловить и иезуита другого, да? Вот таким путем. Иезуиты, я чувствую, вас зацепили. Да. Понимаю. Ну, давайте издадим роман “Замуж за иезуита”. Ну вот. А они не берут замуж, нет? Берут, берут. То есть иезуит не женится и женщин должен избегать. Но! Если ему для службы нужно жениться, например- Он и в гареме будет. Он может все что угодно. Он в этом смысле не нарушает обета. Если надо, он женится и дважды женится, и трижды. У него будет любовь в каждом порту для того, чтобы соответствовать роли. Если он играет китайского царевича Неместа, реальный факт, то конечно, он будет женат, у него будут наложницы. Будет вести себя как китаец. Вот. Но при этом- А в тюрьмах он состоит?Может. Если потребует орден, он сделает все, что угодно. Безусловно, для, для иезуита нет вопросов в этом. Если надо, значит все. И вот живет человек долго. Сравнить их можно, наверное, только с самураями, да? То есть если надо, ну какие проблемы? Значит, надо делать то, что должно, а не то, что хочется. Вот такие дела. Самурайский кодекс Хакагуре он же начинался с какой фразы, помните, прекрасной? Всегда помни, что ты уже мертв. Да, без колебания выбирай смерть. Это очень облегчает жизнь, да, человеку, когда ты уже, ну так веди себя соответственно. Вот иезуиту то же самое. Ты уже мертв, поэтому веди себя как должно. А смерть - не та ерунда, которой следует бояться. И они в этом смысле ведут себя абсолютно так, как предписывает долг, а не как им хочется. Вот они ведут ту жизнь, которая сейчас нужна с точки зрения их миссии, которую знает руководство, их непосредственно генералитет ордена и он сам. Все, больше никто знать не будет. Его можно на куски разрезать, он ничего не расскажет, и он будет вести тот образ жизни, который должен быть, чтобы не выделяться из той среды, где он находится, да. Тогда неудивительно, что мы не знаем, что они есть среди коммунистов. Что вы вцепились в этих ублюдков? Среди каких таких коммунистов, этих красножопых сидоров? Кто у вас конкретно там вызывает вопросы, иезуит ли он, кто? Читать-писать народ не умел. Крупский. Крупский? Да ну фигня. Крупский? Крупский нет. Не, ну, скорее, жизнь Крупского нам хорошо известна. Нет, он иезуитом никак быть не мог. Теоретически можно было бы заподозрить Дзержинского, поскольку он поляк и лютый католик был в молодости. Но нет, он не учился. Это тоже известно вполне. Нет, ни Дзержинский, ни Менжинский. Поляков же не так много было, да? Но там были какие-то, да, Крыжановский. Но они все нет, нет, иезуитов не было среди них. А? Они мозгами не делились просто. Крыжановский выделялся мозгами, кстати, пережил всех, на всех писал доносы. Умер в пятьдесят девятом году. Это надо охренеть. Всех похоронил, да. Но иезуитом не был даже он. Он и Кагановича всех пережил. Ну, в каком смысле всех? Ну, пережил он же, но он же позже родился. Каганович дольно жил, как же, как и Молотов, да. Но долго живут не только иезуиты, много мудаков живет долго. Вот такие дела. Ну что, мои дорогие, еще про иезуитов? Да, давайте к смерти. К смерти. Смерть ждет всех. Даже иезуита, да. А раз вам есть восемнадцать лет, то должен вам сказать: все умрут. Четыре принципа Эпикура я вам рассказывал, да? Ну как же? Четыре принципа, позволяющие, так сказать, построить свою жизнь правильно и разумно. Первый из них говорит о том, что божественного не бойся, а второй - смерть неизбежна. То есть все попытки найти эликсир бессмертия, траву бессмертия, пилюли и всю эту фигню ничего не дадут. Все помрут. Ну, кроме присутствующих, понятно. Умирать боятся все. Пока мы молоды, полны сил и по этому поводу шутки. Потом, когда дело подступает или там какие-то ситуации типа война, или кораблекрушение, или болезнь, шутки заканчиваются. Людям очень не хочется умирать. Вы наблюдали, как люди умирают? Нет? Это поучительное зрелище. Ну, не могу сказать, что оно такое уж. Ну, по-разному, но мало кто сохраняет достоинство. Этому, видимо, надо учить. У Кушнера есть стихотворение: "У греков торс лепить, у римлян умирать с достоинством учиться". Говорят, что римские патриции умели умирать с достоинством. Ну, возможно. Современный человек не умеет умирать с достоинством. Он визжит, он цепляется, он отравляет жизнь окружающим. Он пытается обосрать все вокруг. Он пытается фальшиво попросить какого-то прощения. Все это производит очень тяжелое, слащаво-театральное впечатление. Кроме того, тут есть еще один такой ядовитый момент, который или скрыть от вас. Дело в том, что люди умирают совершенно не так, как они ждут. От всякой же вещи есть ожидание. Вот от смерти ожидания наиболее далеки в смерти, от того, что человек представляет, да. Когда ожидания очень расходятся с реальностью, люди страдают жестоко, да. Ну, сравните там рассказы про секс, а потом человек с этим сталкивается, говорит: блин, и вот это вот ради этого. Это стоило вообще? Да почти лучше в кино. Просто несравнимо. Там динамика сюжета, а тут ну что тут. Вот. Так вот, от смерти такой вот эффект, он еще ужаснее, потому что люди полагают, что они будут умирать так, как они много-много раз читали в книгах, видели на сцене или на экране. Там, конечно, изображение смерти совершенно лживое. Вернее, даже нельзя сказать, лживое, оно рождено, так сказать, требованиями сценической или кинематографической реальности, да, но от жизни это абсолютно далеко. На сцене или на экране человек не умирает, он превращается не в труп, а в ноль. Он исчезает как персонаж, а в жизни он умирает реально. И он умирает как тело, не как персонаж, а как тело. А тело очень умирать не хочет. Никто не умирает сразу, все хрипят, пускают пузыри, цепляются за жизнь. Из всех сочатся кишки. Это ужасно. Это естественная и насильственная смерть. Ну вот взрыв Домодедово, Вася, это насильственная или естественная? Насильственная. Насильственная. А крашение- Если естественная, износ организма, он кончился, ресурс, ну человек умер. А во втором случае насильственная. Человек умирает в тридцать восемь лет. Реальный случай. От рака. Системная ошибка или- Системная ошибка. Хрен знает, но, наверное- Не курить, видишь, курить вредно. Да, разве дело в курении? Если все было так любо, как вы-- так и давно бы уже наши все были бы в раю. Разве дело только в этом? Люди живут в условиях, где жить нельзя, но вынуждены работать, да, дышать воздухом этим, чтобы зарабатывать, там, плодить своих детей, которые умрут еще раньше их. Дело не в одном курении. Курение, конечно, вещь мерзкая, тут я с вами не спорю. Но разве дело только в нем одном? Это очень большое преувеличение. Вы это прекрасно понимаете, не хуже нас. То есть когда люди сталкиваются с фактом умирания, ведь смерти предшествует умирание. Редко кому удается умереть сразу. Это большое счастье, когда раз, вот я не знаю, как в самолете- Нет. В самолете умирают, да, наверное, это быстро происходит. Но не менее мучительно психологически, я думаю. Я думаю, они не успевают ничего осознать. Они еще думают, что все будет нормально. Падающий самолет? Все. Ну почему падающий? Э, например, если там взрыв, то вообще все моментально. Если он теряет высоту, то они думают: ну сейчас летчик вывернет, в этот момент давление достигает критического, разрываются сосуды в мозгу. Тоже мгновенная смерть. То есть это относительно ничего. Угу. Относительно ничего по сравнению с тем, что бывает, например, при железнодорожных катастрофах, при жертвах взрывов, при автоавариях. Это ужасы, конечно. Я вот недавно летела из Питера, и мы над Москвой кружили два с половиной часа. И пережили дивные мгновения. Вы знаете, что в самолете было тихо, не было никакого-- вот какое-то было смятение. Ну, они не понимали так, что уже прощаться с жизнью или еще шутить. Да, вот это вот как бы особенность, да? Но в самолете самое в этом, в этом плане самая невыгодная ситуация, потому что ты на поле боя, ты понимаешь, что рана в боку смертельна. Иван, передай командиру. Ну и вся эта фигня, да? А в реальности не так, конечно. И многие, э, ранения тяжелые, травмы, они ужасающи тем, что человек, как великолепно сказал поэт: "Не ожидал я, что гибнуть придется в таких условиях". Да, когда человек видит собственные кишки, на него производит очень тягостное впечатление. Я не видел ни одного человека, у которого это вызывало бы энтузиазм. И они вываливаются все дальше. Он пытается их запихнуть, а они никак, потому что они ж как-то там лежали, но назад не укладываются никаким образом, да? Кровище, а дерьмо, когда ранение в живот. Не дай вам Бог! Поэтому эти все тяжкие картины, они производят и на самого человека, которому суждено вот от этого умереть, и на того, кто смотрит, изумительно тягостное впечатление. И люди сознают, что смерть совершенно не такова. Да, она не бывает красивой, она не бывает такой вот, там: "Я умираю за родину. Передайте моей жене". Все это хрень собачья. Это все придумки очень таких дешевых драмоделов, да? Это все такие драматургические ходы. А умирают очень тяжко. В больнице где ты нахрен никому не нужен. Уже восьмое судно, уже те испытания никто не выносит. Ну, семь уже вынес, ну, хорош, ты умираешь в своем дерьме, вот. Или в чахотке в этих, в мокроте. Страшное дело. Люди так уязвимы телесно, и это приходит к ним осознание, только когда они или очень тяжело заболевают, но болезнь долбится, или уже в момент непосредственного умирания. Вот умирание смерти предшествует. И этот момент самый тяжкий. Вот его выдержать с достоинством дано единицам. Японцы и римляне этому учили. Современная цивилизация делает вид, что смерти нет. Вы видели одну передачу хотя бы. У нас только про жизнь. А жизнь-- а инвалиды, да? У нас же нет тягостных явлений жизни. Все только веселятся, поют и вертят голой жопой. Да? И поэтому как бы, когда этих людей прищемит где-нибудь, они не будут знать, как себя вести, кроме как вертеть голой жопой. Поэтому их конец будет ужасен. Впрочем, как и наш. Поэтому я вам советую время от времени о смерти задумываться. Религии все, надо отдать им должное, учитывали этот момент, и все говорили: "Помышляю о смерти. Memento mori". Помышляя о смерти, не, как бы не думай, что ты избежишь. Ну, конечно, мы эту мысль от себя гоним. А зря. Вот любой человек задумывается об этом: как я буду отдыхать этим летом или там, как я скоплю квартиру и, наконец, Асю веду в новый дом, да? Или как я дам в морду начальнику и перейду на новую службу и так далее. Или уеду в другую страну и наконец заживу в Доминикане. А вот как он будет умирать, задумывается почти никто. Да, там старость, а мы откладываем. Да, но старость же не будет длиться вечно. А как мы будем себя вести? Между тем этого не избежит никто, в отличие от Доминиканы, Аси. Это еще неизвестно, случится ли, а помрем точно. Поэтому в этом смысле, конечно, религии верно ставили вопрос. Человеку имеет смысл о смерти задумываться. Не только над тем, что все врешь, а как я, вот как конкретно я буду умирать, как бы я хотел умереть. Ведь пел Гребенщиков: "Каждый умрет только той смертью, которую придумал сам". Имеет смысл озаботиться и придумать себе такую, которую вы выдержите и в какую сможете себя, так сказать, хорошо вписать. Да? Если, например, вы боитесь акул, какой вам смысл ехать в Египет? Да? Ну, вряд ли, это будет так некрасиво: выйти там лихорадочно бежать. Она ж все равно догонит. Вот. Не лучше ли электрический стул, потому что вы всю жизнь любили электричество? Ну, как то так. Тут как бы есть ерничество черное с моей стороны, потому что на эту тему или надо говорить совершенно с такой пасторской серьезностью, но это как бы в мороз это будет чересчур, или такой, значит, какой-то стеб все-таки к этому делу подпускать. Вот такие дела. Есть рассказ в Талмуде, как пришел на свадьбу мудрец, там раввин. Его все так звали, так ждали. Он отказывался. Он пришел- Посмотрел на молодых и заорал в голос фразу: “Oi lan dimit na” - горе нам, ибо мы умрем. [смеется] На свадьбе, какой парень? Но народ не понимал. Я сказал: "Что имеете в виду?" Он объяснил, что вот именно в такой день имеет смысл подумать. Это очень странно, правда? Да, но на самом деле в этом есть глубокий смысл. То есть, если люди будут жить с мыслью о смерти, многих вещей они не совершат. Такие дела. Животные факта смерти не осознают. В этом смысле они гораздо счастливее нас. Они не осознают того факта, что они вообще умрут. То есть им, конечно, страшно умирать, да, есть инстинкт самосохранения, но то, что жизнь неизбежно все смертью кончится, жизнь трагична сама по себе, животные не понимают, и они в этом плане еще в раю. А нас изгнали из рая. И вот именно это и есть наказание, это изгнание из рая, что мы, люди, понимаем, что мы умрем по-любому, да? Раньше или позже. И это, конечно, отравляет жизнь. Вот тут есть два пути: или не думать, или наоборот, как бы смотреть ей в глаза и говорить: "Ничего, да?" Вот как бы, ну вот две разные школы выбрали два этих возможных пути. Ну, промежутка между ними нет. Но вообще факт осознания смерти - это огромный шаг вперед в развитии человечества как цивилизованного сообщества. Все люди, даже индейцы гуарани понимают, что такое смерть. Этим они отличаются от животных, то есть даже самых умных: от обезьян, лошадей, дельфинов. Человек понимает, что вот это смерть, это есть некий порог между мирами. Но что происходит в этот момент? Вот это вопрос, который всех всегда волновал. Вот он только что был жив, и тут раз, и все. Анекдот знаете по этому поводу? Да вы не грустите так, это не скоро еще. Петро приходит в хату до Ивана и кричит: "Иван, давай вставай, выпьем!" "Тихо, что ты кричишь?" "А что такое?" "Та він же помер" "Як це помер?" "Ну, мертвий, ты бачиш, мертвий лежить" "Так что он такой мертвый, что сто грамм не выпьет?" Вот в чем тут разница? Что только что был живой, а тут же и мертвый, да? Что произошло? Как бы никто не знает. И наука менее всего. То есть наука может констатировать смерть, да, там, не расширяются зрачки, не наполняются кровью артерии и вены, не бьется сердце. Ну, это как бы на уровне констата-- но что случилось? Это, конечно, медицина не знает. Поэтому родился естественный образ - отлетела душа. То, что делает человека живым, anima, одушевление, да? Потому что animus - это одушевленный, а который уже без - это труп, это уже масса, да, это уже тело, и в нем нет души. Это номер, да? А куда девается душа? Где она странствует? Как, как она отлетает? Видит ли она страдания тела, которое еще там в агонии? Смотрит ли она на вопли родственников и их суету, а иной раз очень неприличное там действо раздела наследства? Вот эти вопросы людей занимали всегда, но никаких достоверных сведений нет. Ой! Самый главный вопрос: где находится душа? Допустим, мы приняли с вами тезис, что душа есть. Вы согласны со мной? Или вынуть душу? Есть специальный инструмент для вы-вы-вынимания души. Как говорил Сухов о Кобылин: "И душу вынул специальным инструментом". Я этот инструмент представляю себе в виде рода технического паяльника с крючком. Он нагревается и тянет. Значит, есть душа. Тогда скажите, где? Это был любимый вопрос маркиза де Сада: "А ну, покажите мне, где находится душа". Он был готов к любому ответу и живенько называл самые, по его мнению, годящиеся к этому места. Так что вот говорили древние, что душа в печени. Печень считалась средоточием души. В Средневековью как бы утвердилась версия восточная, что душа в сердце, да? И мы отождествляем сердце как мускул с душой, как со средоточием жизни, да? Потом стали говорить душа, наверное, в голове, поскольку, ну, от головы все проблемы, то где-то она там в мозжечке. Я не знаю, может, душа сейчас и опустилась куда-то. Ну есть же такое понятие, как тонкое тело. Ну, в каких-то структурах есть, Танюшкин, а в каких-то его и нет. Есть и тонкое, эфирное, астральное. А раз эфирное, то и спиртовое, и ацетоновое тело есть, конечно. Но в каких-то системах такого понятия нет, как тонкое тело. Ну, кто такой? Вот у Танюши тонкое тело, у меня толстое. Есть бесформенное тело. Да, есть красивое, мускулистое. Я не понимаю, что такое тонкое тело. То есть, ну я слышал такие слова от поклонников восточных, например, индийских направлений, да. Но я никогда этого вполне не понимал. Я сейчас скажу ужасную вещь. Мне кажется, они тоже никогда этого не понимали, до конца они так и не понимали этого. Что они имеют в виду под этим? Где эта самая anima, inima? Где эта душа? Не видно сразу глазами. Ну и где, Танюша, скажи, где, по-твоему, душа, где локализуется? В тонком теле. А тонкое тело где? А тонкое тело - это повторение вашего тела физического. И где оно находится? Везде. То есть во всем. Ну, то есть это уход, уход от ответа, да? Это уход. Это уход от ответа, конечно. Ну, вот так. Ну, большинство- Доктрин рассуждает в таких терминах: человек есть соединение двух субстанций - тело материальное, душа духовная. Раз она духовная, она не может быть видима. То есть можно, в тонком ли она теле, либо она странствует где-то. Метанойя - странствие души, да? Вы знакомы только с паранойей, да? А есть еще и метанойя - странствие души во время определенных, скажем, медитаций. Например, ну вот где-то душа обитает, да? Вместе с тем она в теле постоянно присутствует, давая ему то качество, которое мы называем жизнью, да, и делая организм живым. Организм, получается, есть единство духовного и материального, тела и души. Когда одно из них покидает, а именно всегда душа, духовная часть, то материальное перестает подавать признаки жизни, да, и помирает. Куда устремляется душа, мы не знаем. А куда устремляется тело, мы знаем хорошо. Да? То есть тело без души ведет себя совершенно не так, как оно вело себя с душой, да? Оно начинает вести себя как просто груда мяса, то есть разлагаться и гнить. Если его не хоронить, то оно будет гнить. Это будет отвратительно. Трупный запах. Ну, вот, например, когда эпидемии или там на поле боя, когда множество полегло людей - жуткая вещь. Поэтому трупы следует погребать. Вопрос как? В зависимости от того, как мы смотрим на тело и душу, вопрос о погребальных обрядах. Куда девать тело? Женщине эстетично. Ну, с точки зрения эстетов и снобов - да. А другие говорят: надо бросить в реку. Ну, некрасиво. Ну почему некрасиво? Рыбки съедят. Третьи говорят: надо оставить, пусть гниет, птицы расклюют. Зороастрийцы, например, так говорили. Тибетцы говорили: надо раскрошить все кости. Какая прелесть, да, с любимым дядей? Выставить наверх, чтобы звери и птицы, тогда он войдет в круговорот природы. Но нам это не кажется правильным, да? Мы хотим похоронить, чтоб черви. Значит, птицам нам жалко небесным, а червям пожалуйста. А черви они, конечно, то они же найдут дорогу. Можно кремировать, безусловно, можно повесить на дерево труп. То есть огромное количество разных методов. Единственное, чего никак нельзя - оставить труп без погребения. Погребение может быть самым экзотическим, с нашей точки зрения, но с точки зрения господствующего обряда это погребальный культ, это ритуал, его надо выполнить обязательно. Не выполнять его нельзя. Почему? Тут стоит вопрос: а что погребальные ритуалы такие все императивные? Вот сделай, блин, хоть умри! И причем попробуй отступи хоть на копейку, да? Спроси у священнослужителя, у попа, раввина, муллы, у ламы, спроси у стариков, да, у знатаков, ведунов, но все исполни в точности. Ибо если нет, то душа вернется, да, тогда она даст копать и всем живущим, а прежде всего тем, кто обязан был выполнять все эти вещи, но не выполнил их. Что душа начинает делать? Вредить, вредить. Она начинает вести себя как образцовый жидомасон. [смех] То есть вредит во всем. В лучшем случае она там портит урожай, насылает порчу и вред на посевы, на скот, болезни на людей, а в худшем прямо убивает. Это во всех культурах распространено? Абсолютно у всех. Страх перед мертвецами есть во всех. Я думаю, этот страх рожден совершенно конкретной штукой - непониманием того, что такое смерть. Современная цивилизация тоже не понимает, что такое смерть. Она нашла самый дивный выход из этого - встать в позу "мама моет пол" и засунуть голову в песок. То есть там, где другие цивилизации искали объяснения, пусть наивные, пусть глупые, с нашей точки зрения, неполные, недостаточные, но они были. Сейчас мы делаем вид, что этого вопроса нет. То есть что мы живем вечно. А кто сдох - умер Максим, ну и хрен с ним, положили его в гроб, ну и маму его, да? Вот как бы так, да? В совершенно таких примитивных языческих категориях. То есть кто-то сдох, а мы только кубками громче чокаемся, только крепче хватаем девок, только громче орем песни. А, это, конечно, глубокий страх перед смертью, глубокий. Ну, победить его пока или такое- Это как раз для того, чтобы победить. Ну, не победить, конечно, победить его нельзя. Это чтобы не видеть. Объясните, сейчас вот замораживают трупы для будущей жизни. Нет, не трупы. Не замораживают же малолетних. Трупы - нет. Не-не, конечно, нет. Умирают, замораживают. Нет, труп уже все, его как ни замораживай. Ну как-то так вот головы могут заморозить, если нет- Нет, замораживают целые тела в анабиоз они там как-то впадают. Глубокая крио там терапия, но проснется ли он, кем он проснется? Может быть, он колбасой будет. Ну это может, извините, дать людям вечную жизнь? Да, безусловно. Это когда люди перестают верить в религиозные, да, построения, они начинают верить в эту фигню. Это, конечно, с моей точки зрения, это чистое воплощение старого доброго лозунга: яко не поклонишься Богу истинному, поклонишься идолищу поганому. И вот такое поганое идолище, ты типа за бабки, да, можешь купить себе этот ледяной, ледяную капсулу, и, значит, все сдохнут, а ты останешься, да? [смеется] Я даже не буду этого комментировать, да? Такое тупое высокомерие богатых, да, что, мол, вот я при жизни жил лучше вас, и вы все сдохнете, а я воскресну. Я думаю, что он не воскреснет даже, забудут о нем. А, кроме того, мы же не знаем, как идут процессы в организме. Каким он проснется. И на-наконец, тут самый важный вопрос: зачем эти люди замораживаются? Они надеются, что через какое-то время будет найдено лекарство от смерти. Да. То есть люди обретут вечную жизнь. Вот тут я хочу вам сказать ужасную вещь, но я не знаю, надо ли вам сегодня, в среду, говорить ужасную вещь. Света, как ты? Света, ты ангел красоты и чистоты. Что zasпрашивать у Василия воплощение банковской жестокости? [смех] Это вообще-то риторический образ. Да ну, ребята, вас. Дааа. Ну ладно, тогда слушайте. [смешок] Значит, я вам хочу сказать, что, по моему мнению, такого лекарства не может быть в принципе. Его никогда не найдут. Смерть есть часть правил игры, которые Бог установил. И нам это кажется ужасным, плохим и огорчительным. Особенно касается наших близких и нас самих. Но это непременно должно затронуть всех. Во-первых, это колоссальное воплощение идеи равенства. Это прекрасно. Во-вторых, как бы человек себя ни чувствовал, как Мубарак, Ким Ир Сен. Кстати, сегодня день рождения Ким Ир-- Ким Чен Ира. Да, ему шестьдесят девять лет. Я надеюсь, он не доживет до семидесяти, а сдохнет в некруглой дате. Это будет прекрасно. Вот я желаю ему это сделать как можно быстрее. Э, ну так вот, все они, да, тоже смертны. Вот Мубарак впал в кому. Железный старик, не считая там толстого Ким Чен Ира, боевой офицер, но и его укатали, все помирают, да? И в этом великая надежда. Когда кто-то там ведет себя как бессмертный фараон, скажет: "Ты, сука, сдохнешь", и он сдохнет. Пусть не сегодня, но точно. Это, на, конечно, колоссальное утешение. Как Сталин Бардина сказал: "Обманул". Не знаю, так ли он говорил. Да, я не думаю, что он верил в бессмертие. В бессмертие, говорят, верили Чингисхан и Наполеон. Он верил в бессмертие и помер раньше. Конечно, бессмертия быть не может. Но удлинить значит жизнь, я думаю- Удлинить, наверное. Но вопрос нафига? Нафига? Людей и так очень много, столько не нужно. Ну, тех, кто- Стоит задача сократить нагрузку на почву. Естественно. Потому что людей очень много. Смотрите, в Египте- Но каждый своей жизни не хочет сокращать. Это правда. Но вопрос же, что кого-то же мы можем и не спросить. Смотрите, в Египте, в-- когда пришел к власти Мубарак? Нет. Тридцать лет назад. Да, в восемьдесят первом году, да? Когда убили Садата. Да. Анекдот вы знаете по этому поводу? Брежнев звонит, тогда еще был Брежнев, в Каире, говорит: "Выражаю глубокие соболезнования по поводу кончины Анвара Садата". "Да вы что? Он только что поехал на парад", "А, ну я позвоню попозже". [смех] В общем, э, тридцать лет назад, когда Мубарак пришел к власти в результате покушения на Садата, в Египте было двадцать пять лимонов народу. Сейчас восемьдесят два. Это явно до фига. Вот вы что хотите со мной делайте, но столько арабов совершенно ни к чему. Ну, просто абсолютно. Да, и куда- После убийства Кеннеди население земного шара в два раза меньше, чем сейчас. Вы полагаете, убийство Кеннеди народ воспринял как сигнал к тому, что давай, Маруся? Я просто скажу, что как, ну, граничные даты. Это есть совершенно конкретное объяснение. Белая цивилизация, белые обезьяны, мы с вами и наши братья в Англии, в Америке, да, вот эти белые обезьяны колоссально снизили смертность. Колоссально. Но перестали плодиться. Но перестали с неизбежностью, потому что это совершенно закон четкий, да? Такой Дуглас Норт вывел закономерность: чем выше уровень жизни в цивилизации, тем меньше там рождаемость. Потому что каждый хочет дать своим чадам максимальный комфорт. А это возможно только при их небольшом количестве, да? Потому что иначе, ну никто не сможет. Все же работают, все хотят максимальной самореализации, во-первых. Во-вторых, работа она тяжелая, квалифицированная потому что, и физически не остается времени у женщин рожать, у мужчин зачинать, всем жить семейной жизнью. Поэтому два ребенка это уже до фига. Ааа один это тоже немалый подвиг, а чаще всего вообще не до него. В то время как в регионах наших славных братьев в Африке, в Азии, на Арабском Востоке, ну, в Азии в широком смысле, благодаря этим вакцинам, витаминам, э, новым формам питания смертность колоссально снизилась, а рождаемость то осталась та же. Рождаемость то осталась та же. Если раньше там в семье, да, из десяти рожденных шестеро помирало, слава богу, и шли в сады Аллаха, что само по себе очень неплохо, то сейчас-то они все выживают. А куда их всех? Они никогда не были способны себя прокормить. То есть колоссальная проблема для человечества, гораздо более важная, чем многие другие. И это тоже вопрос. Поэтому продлевать жизнь, как советуют, скажем, финансовые авторитеты, не кажется мне выходом. Вам нужно, чтобы этих ребят было еще больше? Они жили будут до двухсот? А они не смогут. Это вряд ли будет доступно. Вы знаете, в Африке нет, они помрут от СПИДа, и это хорошо. Но на Арабском- Скорее всего- На Арабском Востоке смогут. Безусловно. Вот я думаю, что и в Китае. Правда, в Китае уровень, уровень жизни невысок и средняя продолжительность маленькая. Ну, просто вы подумайте о таких фактах, да, как бы все ж бухтят про глобализацию, равенство. Так что задумайтесь. Рост цен на продовольствие обвальный, ну, вернее, обвальный это вниз, значит, ракетообразный, да, как по-английски говорят, пламенный, то есть ракета, взлетающая с космодрома, его не остановить. Это почему? Люди на Арабском Востоке, в Индии и Китае стали есть почти, пока еще не полностью, по европейским нормам. Что будет, когда они будут есть по- Нормам полностью. А где же им взять? Они же сами себя не прокармливают. Они же отрегулируются. Они же сто лет назад- Они отрегулируются за счет нас, Вася, тут сомнений не может быть, да? Второй момент: туризм в Китае за последние пять лет вырос на пятьдесят один процент. В Китае или китайцы? Из Китая. Им разрешили ездить. Бабы маленькие. Открылся железный занавес китайский, да, у них появились бабки и сняты идеологические ограничения. Если так пойдет, через пятнадцать лет, мои дорогие, в мире не будет никаких туристов, кроме китайских. Уже исчез. Никаких. Вы представляете, какие будут- Нет другого населения- Население будет, но вот куда вы ни приедете: в Рим, в Прагу любите ездить, да, на Мальдивы, на Канары, да, кроме Антарктиды, в любое-- а с вами будет прежде всего. Да, там китайцев- Прежде всего, да, в любое место. Вы можете себе представить, что будет с ценами, да, на сервис, на билеты- На билеты ...на услуги, на все на свете. Вот и имейте в виду, что такое равенство, когда его не критично применять. Поэтому вопрос о смерти - вопрос совсем не праздный. И у нас нет задачи некритически увеличивать численно-- численность и длительность, да? Качество панкрея. Одна из самых важных. Качество панкрея. Все равно никому не хочется умирать, если правду. Ну придется. И тем более меньше всего хочется тем, кто имеет деньги на эти все исследования. Но да, но именно они-то и не должны умирать. Они все равно помрут, но они должны как раз жить подольше, в отличие от бесполезной массы, которая только создает нагрузку на почву. Вот такие грустные вещи. Но это как бы социальные дела. А если говорить о вещах экзистенциальных, лекарства от смерти быть не может. Смерть есть базовая константа бытия. Да? Вот так Бог установил. Или природа, как вы вообще хотите, да? Какое слово для вас подходит. Я верю, что так-такие правила установил Бог. А узнать, что потом будет, возможно? Нет, я думаю, он этого не знает. Потому что если бы он это знал, то он бы ничего с нас не требовал. Он не знает. Мы творим историю вместе с ним. Я имею в виду после смерти. Что случается с человеком? Кто знает? Поживем - увидим. А, узнают ли, что случается? Я не знаю, моя дорогая, но я хотел бы, я хотел бы верить в это. Но полной уверенности у меня нет. Полной уверенности у меня нет. Мы предполагаем. И как бы всякая доктрина, она это имеет свой ответ. От материализма, который говорит: ни хрена не происходит, тело гниет, а души нет, да? Душа отменяется и живет только в памяти человеческой. Ну, такое мужественное, да, такое стоическое решение, да? А религиозные доктрины все говорят: конечно, есть жизнь после смерти. Самое классное - это шаманские, когда верхние и нижние миры. К списочку, который вот вам рассылала Галочка и Танюшка, да? Нет, Галочка? Могу добавить рассказ Пелевина "Бубен верхнего мира". [смеется] Очень прикольный такой, злобно-стебный, как все у Пелевина. Ну такой, ну смешной. Но он не такой по глубине, как Борхес, Акутагава. Но мне кажется, из вот ныне пишущих писателей Пелевин, конечно, самый лучший, очень талантливый и-- но он любит постебаться. А что ему еще делать? Что в политику что ли играть, как Захару Прилепину? Он выпил водки и написал рассказ. И очень правильно сделал. Это совершенно чудесная позиция для русского писателя. Но не все ж писать для дамских календарей и звать народ на баррикады. Очень эрудированный, кстати, человек Пелевин, судя по его творчеству. Поэтому почитайте, он [смеется] прикольный рассказ так, бубен верхнего. Бубен нижнего читать не надо, это полная фигня. Хотя... Хотя да, можно прочитать бубен нижнего мира тоже, потому что там рассуждения о смерти, там рассуждения, но я не знаю, как они вам покажутся. Но тем не менее-- а с-кстати, мы давно не писали ничего. Мы так хорошо бодро начали. У меня папочка целая. О! Все, я придумал. Я вас прошу. И голос его стал похож на дверную щеколду, всю из стали. Почитайте Пеле-- в Интернете как два факса отослать. Пелевин весь. Вот, кстати, никто не жмется, да, [смеется] все выкладывает, пока этот Быков трусится, как Кощей Бессмертный. Это все, блин. По-моему, только одно из названий последнее. Я не был на его сайте никогда. Там есть- Может быть, но это вы, ну, абсолютно как два факса отослать находите в-- Пелевин и вам все. На сайте есть даже. Да? Можете послушать аудио. Я не советую. Мне кажется, Пелевина надо читать, поскольку когда человек любой, рассказывающий, навязывает трактовку, но с Пелевиным это легче всего, и люди идут на этот соблазн, да? Бубен ниж-- сначала верхнего мира - это беллетристика, а нижнего мира - это рассуждения. И напишите мне по этому поводу ваши бесценные мысли. Это будет интересно обсудить, поскольку это про смерть. Не быстро, это надо за две недели. Значит, я вас прошу. Хорошо, пусть будет две недели, но вы, пожалуйста, все сделайте. И даже, Галочка, я вас попрошу написать там Иришке, ну, там, в общем, Сереже, если угодно, да. Сегодня же многих нет из бойцов, но может из-за мороза жуткого. Пусть тоже прочтут, да, и по-- вот пусть порассуждают на эту тему. Вот жалко, нет Антона. Этот бы написал бы с самурайской прямотой. Антона не хватает нам. Это правда. А он перестал тоже на религии? Тоже- Он перестал, он открыл бизнес свой и все. Деньги теперь считает. Дело даже не в деньгах. Я сказал, что Антон, он сказал, во-первых, ему неудобно бесплатно, а во-вторых, он все вкладывает, все свои силы в бизнес. Он хочет вытянуть. Он очень такой прямой, открытый парень. Да. Вот он, да. И он очень как бы совершенно искренний. У него нет никаких этих делов. Для бизнеса это плохо. Я думаю, это смертельно, но я ему не стал этого говорить. Вася, ну как? Ну как сопротивляться, чтобы я ему это сказал, ну? Нужно, чтобы осторожность проявлял. Он знает, но это все у него в крови. Ну, если он верит людям, ну какой он бизнесмен? Ой, ладно, дай ему Бог. Ну, в общем, э, Антона нет, но жизнь продолжается, и его дух с нами витает. Мы ему, кстати, пошлем этот рассказик, и пусть напишет нефиг, пусть скинет мне по электронке, а я вам зачитаю. Почитайте, там любопытные рассуждения, ну, такие стебные, но, тем не менее, очень интересные, как обычно у Пелевина. Так вот, у шама-шаманистов, конечно, это самое колоритное. То есть граница между мирами самая зыбкая. И шаман, если его попросить, и он увлечется задачей, он же может на корневище сухих лиственниц, на бубне улететь и попасть в любой из миров и доставить- А он вернется? Он вернется. Ну, правильный шаман возвращается. Ну, неправильный все. Не вернулся, значит, сошел с ума, да, или помер. Но сошел с ума, значит, тоже не вернулся. Но если он вернется, он что-то расскажет. Эти люди оживают, да, беседуют. Для них они живы. Из верхнего и из нижнего мира покойники. Это, конечно, прекрасная вера, я думаю, она так облегчает жизнь. У Паскаля Кеньяра, вашего крестника, да, в рассказе Все утро мира, кстати, есть фильм такой же с Жераром Депардье. Да вы что? Есть, да, есть. Но изменила французская тонкость. Et toute la finesse a perdu. Они утратили всю тонкость Кеньяра в постановке, к сожалению. Но вы, тем не менее, если захотите, посмотрите фильм, а того лучше почитайте небольшую совершенно повестуху Паскаля Кеньяра Все утро мира. Там музыкант гениальный любил безумно свою жену. Она умерла, и он-- а он играет для нее вот как бы, и она приходит к нему. Это абс-абсолютный фантастик, да? И она говорит ему: "Ах, дорогой мой", да. Он говорит ей там замечательную фразу. Они ж такие церемонные, это там эпоха Людовика Четырнадцатого. Постель наша, простыни нашей постели до сих пор не остыли. Он да он. Она говорит: "Ах, мой дорогой, я тоже помню вас". "Но как вы появились здесь?" - он спрашивает. "Граница между двумя мирами куда более проходимая, чем вы думаете. Играйте". Jouer, jouer, monsieur. И он играет. И это вот изумительная совершенно штука. Это, конечно, отсылка к-- не к христианским, а к шаманским таким, языческим верованиям, да? Что каким-то таким поступком можно вернуть душу оттуда. Но все, что после шаманизма и многие языческие верования, а уж тем более монотеистические: иудаизм, христианство, ислам беспощадно с этими идеями боролись. Самый первый пример, как вы помните, это запрет на некромантию, вызов мертвых, который содержится в Книге царств, да, которые царь Саул издает. А потом он сам приходит к некроманту и говорит: "Вызови мне дух пророка Самуила". Тот говорит: "Ты же запретил, царь". "Давай, ничего". И тут выходит и разговаривает с ним. То есть вера еще жива. Запрет-то есть, да, а вера, значит, еще есть. И про-- дух выходит, как это тоже понимать, да? Какой был начальный иудаизм, да? В самых языческих формах. Потом, конечно, это искоренили все. Следующий этап — это эволюция надгро-- погребального ритуала. Как только появляется в погребальном ритуале мысль, что нужно на могилу класть плиту, тут-то мы и понимаем. Вы поняли, для чего плита кладется? Чтобы не встал. Ну конечно, ну конечно, да. Чтобы, значит, не, я бы сказал, не чтобы не встал, потому что это более относится к сексуальным проблемам, а чтобы не поднялся, чтобы не поднялся, да, чтобы он не поднялся из могилы и не пошел бы вредить, потому что- [смеется] А никто не знает, не нанесли ли ему какого вреда неумышленно, не соблюдя погребальный ритуал, да? И вот каков страх перед покойником. Значит, придавить плитой, чтобы он не поднялся и не пошел, э, вредить окружающим. Как же он им вредит? Он их убивает. Каким образом? Он, если он не погребен по правилам, он хочет стать опять живым. Это упыри? Это упыри, это вампиры, это вурдалаки, это вуд коглаки и вся эта вот хреновина, которая восстает и пьет кровь. Это любое язычество, но больше всего славянское почему-то. Хотя этого полно и в Африке. И на самом деле, так сказать, в примитивных верованиях любых народов мысль о том, что мертвец поднимается и идет, вредит. И каким образом? Он напивается крови живой, и тогда он тоже оживает. Кровь же животворящая сила. Почему он пьет кровь, да? Тогда он оживает, а потом ложится в свой гроб. А для того, чтобы душа не хотела вернуться, надо правильно ее похоронить. Потому так скрупулезно соблюдается ритуал. Но если, тем не менее, что-то не соблюли, тогда камень, да, чтобы он уж, он попробуй камень сдвинь, да? А почему ставят камень на месте гибели? Вот, например, вдоль дорог, где шакер для разбитых. Ну, потому что в знак его, в знак его поминовения. Нет, это уже как бы современные дела, как бы там же кладбище не сделаешь. А может, его так смяло, что и хоронить нечего. Ну и в знак поминовения ставят такой, это уже камень чисто поминальный. Потому что наверняка его похоронили где-то в Омряхе. Бог его знает, где его похоронили. Может, от него осталась там одна урночка, а здесь как бы вот место его гибели ставят просто поминальный камень, именно поминальный, а не погребальный. Вы различаете разницу, да? Погребальный, где он реально, значит, лежит, а поминальное — это место, например, где он умер, да, вот или там, где он совершил героический поступок, например, сдержал врага, пусть хотя и умер, да, за двести километров где-нибудь в своей постели. Это поминальные вещи, это знак памяти о покойном. Тоже вещь важная. Но нас же сейчас интересует страх перед усопшими. А страх перед усопшим - это что он встанет и- И начнет пить кровь, причем именно из родственников. Он становится худшим их врагом, потому что они не соблюли. Вот в чем тут штука. Отсюда же, как продолжение обычай, хоронить с мертвым все то, что он любил в этой жизни. Значит, ребенку - игрушки. Это все обычно вызывает потоки слез таких сентиментальных. Воину клали лук, меч, барышне - зеркало, а владельцу, властителю слуг закалывали, да, служанок, рабынь, коней. А как иначе? Их хоронили вместе с ним. Это совершенно им не казалось странным, потому что он же этими-- этим всем пользовался при жизни, он этим будет пользоваться и после смерти. Они не считали, что то, что они их убивают, они что-то такое ужасное делают, а просто они их переселяют в тот мир, где они должны исполнять ту же функцию, которую исполняли тут, да? Там служили, здесь служили, там будут служить. Отсюда курганы скифские, вот эти вот погребения, да, множество людей, скота вместе с человеком. И, наконец, самые ужасные из людей, вот их где хоронить? За кладбищем. Да, за кладбищенская ограда - это давний-давний обычай. Или вдоль дорог, чтоб каждый наступал, или за оградой, или там, на той стороне реки. Есть дивный рассказ у Стивенсона, по-моему, отступник и еретик. Его четыре раза закапывали на кладбище, четыре раза подымалась там деревня, община говорила: "Нет, ни хрена", и выкапывали его, выносили гроб к реке. А он был ирландец. Значит, пришли англичане с отрядом, сказали: "Ребята, не обижайтесь, если кто еще раз выкопает, это кто-то же из вас сделает. Ну не сам же он встает, да? Значит, половину деревни мы уничтожим". Англичане были ребята твердые. Да, это были люди слова. Его похоронили. На следующий день все кладбище перенеслось на другую сторону реки. Не захотели с ним лежать. [смеется] Какая прелесть! Вот. Ну, это, так сказать, легенда, да? Но такая красивая, да? Значит, с отступниками, негодяями, отцеубийцами никто лежать не хочет. Отсюда христианские монахи ввели в обычай как посмертное самоуничижение просить похоронить их как самых злобных негодяев, как отцеубийц, как преступников вдоль дороги. А? Под порогом. Рядом с порогом церкви, чтоб каждый попирал ногами, да? То есть такое уничижение паче гордости. Он при жизни так самоуничижался и решил и после смерти так. Некоторые приказывали, там какие-то люди святой жизни среди католических монахов сделать себе эпитафию или там погребальную надпись вот надгробную, как убийцам отцов и матерей, чтоб каждый плевал на его могилу. То есть чем больше уничижения, тем он, значит, лучше. Ну, это, конечно, такая немножко извращенная форма понимания святости, но такое тоже было. Такое тоже было. Вот. Важный вопрос: наблюдает ли душа над нами, за нами? Так и не решено. У Солженицына в Архипелаге есть такой эпизод: заключенных перевозят из одного лагеря в другой, в Шарашку под Москвой. Ну, их одели, чтобы не как зэков, одели более-менее, там чуть-чуть откормили. Ну, это после войны все истощенные. И они сидят в общем зале ожидания, но они зэки. Вокруг них конвой, некоторые тоже в штатском, и вокруг снуют люди. И вот он пишет: "Я себя чувствовал как мертвый, как душа, уже отлетевшая от тела, наблюдает за живыми, за их суетой, да, а он возвращается опять в мир смерти". Но это, конечно, метафора, хотя и прекрасная, но, я думаю, так может чувствовать только человек, который побывал по ту сторону, да? Ну, наверное, души, если они идут среди нас, ходят, да, то, наверное, и такие чувства испытывают. Обычно, когда хоронят человека, говорят: "Вот он сейчас все видит". Мы не знаем, видит ли он, где он находится сейчас, где эта душа пребывает. Нам хотелось бы думать, что все вот эти наши представления вписываются, да, такие, ну, более или менее понятные. Вот он, значит, в этот момент этот человек опять наблюдает над нами, там, как Пушкин писал: "Взойду невидимый и стану между вами. Над вымыслом слезами обольюсь". А может быть, и нет. Никаких нет достоверных свидетельств. Но для людей нестерпимо думать, что все кончается со смертью. И поэтому ни одна религиозная традиция этого не признает. Ни одна. Все говорят, что что-то будет. Только стоицизм греческий и римский и диалектический материализм советский говорил: ни хрена, после смерти ничего нет. Это смело. Ну, это мужественно. Если в это верят, это мужественно. Такой мужественный, эээ, посыл, да? У Бродского на его могиле в Венеции выбиты слова римского поэта Проперция: "Смерть не все забирает с собой". То есть, ну, как бы остается посмертная слава. Это такие вот, это вот ключ к такой концепции, да? То есть, вот весь я не умру, да? Душа в заветной Лире, мой прах переживет и тленье убежит. Но реально ни Гораций, который писал Exegi monumentum, да, воздвиг себе памятник, ни Проперций, они не верили в то, что душа вернется. Смерть не все берет, остается слава. Проперций дожил до наших дней как поэт. Как имя литературное, хотя бы как эпитафия Бродскому, да? Он переведен, например, на русский язык. Знал ли Проперций о том, что существует такой русский язык и он на него будет переведен? Но о душе они не говорили. Они верили в посмертную славу. Это совершенно другое. Вот вопрос кто более мужественный? Тот, кто верит в душу как в некую субстанцию, которая отделяется от тела и где-то кружит, или тот, кто готов признать, что со смертью кончается все? Это вопрос каждый решает для себя. Ну, по моему, вот на таком не на уровне гениев, Вячеслава там, сколько веков пережила, для человека не столько даже невыносимо думать, что его душа, тем более мы, материальные атеисты, ну, ну, помер он, ну что ж тут поделаешь? Сколько непереносимо, когда близкие умирают. Ну, в каком смысле непереносимо? Ну, то что у меня мама пламенная атеистка, но когда вокруг нее больше стало людей там, что-то надо делать. И поэтому она ходит в церковь, никогда не молилась, там не молится, но как вот поминание ей это- Ей хочется, ей хочется соблюс-- ну, как бы- Ей хочется- Почувствовать, что она с ними общается. Да, да. Ну, это объяснимо вполне психологически. Я прекрасно-- она жива еще, матушка ваша? Да. Дай Бог! Но я ее понимаю. И то, что даже когда близкий человек умирает, то есть особенно неожиданно, непереносимо, что вот и нет, да, нам хочется знать, что он все-таки реален. Безусловно. У Кушнера есть стихотворение "Стрекоза". Найдите в интернете. Ну, я, может быть, вам распечатаю, но вы сами найдите - "Стрекоза". Но его я не буду его воспроизводить, потому что это стихи. И он там, он, умирая, говорит: "Если жизнь существует иная, знай, когда я уйду, стрекоза постучится в окно золотая". И он умер, и нет стрекозы. И она ждала, ждала, легла спать. И тут звонок на мобилку и голос, как сквозь губку или вату, сказал: "Стрекоза". И вот тут думает поэт, да, сам Кушнер, может, он попросил надежного друга позвонить. Вот это как? Или действительно и была стрекоза. Это такое дело. Это вот я называю такие вещи, как делает ваша матушка, это вполне достойные, что это поиск стрекозы или полет на стрекозе такой, да. На стрекозе далеко не улетишь. Но если не верить, то эти все поиски, они, конечно, далеко они не ведут никуда. Или надо быть уверенным, существует жизнь после смерти. Мы увидимся с тобой, сказал Кристоф Изольде, да? Или там мы завтра будем на Божьем суде, или там мы переродимся, и я тебя найду по таким-то признакам, да? Или тогда смириться. А вот летать на стрекозе- Она никогда не говорит, что верит, не верит, но я скоро приду, я скоро приду. На кладбище- Она им это говорит? Да. Ну, это понятно, как бы. Понятно, потому что действительно больше у нее там, чем- Ну да, понятно, она как бы с ними общается. Она такая, ну, как бы вид такой в двойных кавычках игры. Там их большинство. Там, безусловно, большинство, конечно. Умереть - значит стать современником всех, кроме тех, кто пока еще жив, кроме тех, кто пока еще жив. Конечно, это там, разумеется, большинство, конечно. Важно, что она психологически чувствует, что они в этот момент для нее оживают. Да. Ну, тогда самое лучшее как бы лекарство от смерти в западной культуре - это творчество. То есть пока ты с этим человеком беседуешь, то они живы для тебя все, да? Закончим этим. Сейчас я скажу вам пару фраз, потому что наши сейчас гостеприимные хозяева попросят и будут правы. Как можно витать на стрекозе с большей или меньшей уверенностью? Быть уверенным, что эти люди живы для тебя. В каком смысле? Ну, хотя бы как собеседники, да? Это как Пушкин писал: "Зайду невидимый и стану между вами". Или, например, мы читаем там Анатоля Франса или Шекспира. Они же живы. А Гамлет разве помер? Да нет, конечно. Это Киркоров помер, а Гамлет как раз жив. И первым таким опытом такого рода были каббалистические экзерсисы. Например, по настоянию учителей каббалы Талмуд, а это семьдесят томов, написан весь в грамматически в настоящем времени. Василий пришел и говорит, а потом, ну там нет женщин, да? Ну, допустим, Светлана пришла и говорит, Галина пришла и говорит. А потом выясняется, что один жил за триста лет до другого. Как они могли встречаться? Уже ж пришел и говорит. Жили в разных местах, ничего не слышали друг о друге. Один жил там, а другой хрен знает где, на другом конце земли. А не имеет значения. То есть грамматически настоящее время, чтобы подчеркнуть, они живы постольку, поскольку ты сейчас их читаешь. Раз ты читаешь это, они все вокруг стола сидят, ты их видишь. Поэтому будущее время неуместно. Он сейчас с тобой говорит, и будет, ты помрешь, если удостоишься попасть на страницы, и о тебе будут говорить в настоящем времени. А если помрешь насовсем, то в прошедшем. Вот это вот очень интересный ход. Как бы западная культура из вот этой посылки сделала очень такие мощные выводы. Творить, говорил Роман Ролан, убивать смерть. Если ты приобщаешься к великому творчеству, как бы вроде и не умираешь. Да, вот как бы все великие тени, они все перед тобой, да? И как бы получается, смерти нет. Достоевский говорил об этом в "Дневниках писателя": мы не верили, потому что он эпилептик. Катаев это повторил. О том, что нету смерти, все живы для нас. Ну, с точки зрения медицины нет, не живы, но с точки зрения духа, конечно, живы. Да, Достоевский жив как и не помирал никогда, уж Пушкин. То есть тут все зависит тогда, получается, от точки зрения. Если мы будем придерживаться точки зрения, что тело умирает - и ладно, оно идет в землю, потом сгнивает, мы это видим. А куда девается дух, мы не знаем. Раз мы не знаем, то мы можем допустить как допущение, да, как гипотезу, что он где-то обитает. А раз он обитает, то он почему бы ему не жить вечно? Он же живет в ином измерении. Да? И он, значит, приходит к нам, может приходить, смотрит за нами. То есть они переходят вот эти вот великие, так сказать, тени, они переходят в иное измерение, в иную плоскость бытия. Вот такие дела. А те, кто не оставил письменных свидетельств? Не могу сказать. Наверное, для великих шаманов, у которых никакой письменности не было, было очевидно, что великий шаман, какой-нибудь белый или черный, да? Великий целитель и учитель, он, конечно, жив. Бессмертие дарует только печатная буква. Ну почему? Нет. Почему? А если какой-нибудь столяр сделал замечательный стол? Я думаю, что столяра не будут помнить. Чингисхан писать не умел, но вряд ли его забудут. Вряд ли, да. Дело не в букве как таковой, а в поступках. Если поступки достаточно значительные, человек вписал себя, так сказать, в книгу жизни, да, в кавычки, то вот его и не забудут. И с этой точки зрения он жив. Тогда получается, что бессмертие и память - одно и то же. И люди бессмертны поступком, поскольку мы о них помним. Но это субъективная точка зрения, но она, конечно, такая оптимистическая. Да? Тогда получается, что мы не помираем, не совсем. Мы не помираем. А? Мы? Мы обессмертим свое имя. Мы были в этом зале. Да. Вот такие дела.
