[заставка программы] Но вот и "Ночь. Программа Братья". В эфире доктор теологии Леонид Мацых и ведущая Наргиз Асадова. Братья, братья. В эфире передача "Братья", передача о масонах. У микрофона Наргиз Асадова и наш экскурсовод в мир масонства Леонид Мацых. Добрый вечер. Добрый вечер. Сегодняшняя тема нашей передачи: масоны и русское изобразительное искусство. Об этом будем говорить сегодня. Как повлияли масоны, русские масоны, на изобразительное искусство в России? Мы будем говорить, конечно же, об Академии художеств в Питере. И начнем, наверное, с такой вот фигуры неординарной, как Александр Федорович Лобзин. Очень правильный выбор. Он сам не был художником, Александр Федорович, но он был конференц-секретарем Академии художеств, очень много сделал для улучшения администрирования дел в самой Академии и вообще в российском, так сказать, изобразительном искусстве. И кроме того, он был основателем ложи "Умирающий Сфинкс", мы о нем упоминали в этой связи, и был выдающимся российским мистиком, без преувеличения можно сказать, основоположником российского мистицизма как направления умов. А поскольку пластические искусства: живопись, скульптура, графика, архитектура и прежде всего, конечно, живопись во всех ее проявлениях, они непосредственно связаны с взлетами духа, то тут мистицизм оказал огромное формирующее влияние на все русское пластическое искусство. Да. Ну и давайте, наверное, в начале послушаем сразу портрет Александра Федоровича Лобзина, который написал Алексей Дурново и озвучил Тимур Алевский. [заставка программы] Братья. Один из них, из братьев. Жизнь Александра Лобзина сложилась точно так, как и у многих деятелей культуры, которым не посчастливилось родиться в России с умом и талантом: стремительный взлет, а затем еще более стремительное падение. Итак, молодой человек со способностями поступает в Московский университет, получает там весьма неплохое образование и, еще будучи студентом, посвящает свою жизнь литературе и переводам. В весьма юном возрасте сближается с масонами, приобретает от них, возможно, страсть к мистике и, наконец, пробует перо в собственных сочинениях. Так, в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году Лобзин двадцати одного года от роду преподносит императрице Екатерине оду на прибытие в Москву из путешествия в Тавриду. В том же году публикуется его перевод знаменитой комедии Бомарше "Женитьба Фигаро". И дальше начинается настоящая литературная жизнь. Тут и многочисленные переводы, и собственные произведения, писанные в основном под псевдонимами, и даже журналистика: редактируемый и выпускаемый Лобзиным "Сионский вестник" становится весьма популярным чтением читающей публики. Еще до того, при Павле Лобзин как нельзя кстати перевел историю ордена святого Иоанна Иерусалимского. Павел, покровительствующий госпитальерам и бывший их магистром, немедленно назначил Лобзина историографом иоаннитов. В общем, жил Лобзин припеваючи и при Екатерине, и при Павле, и какое-то время при Александре. Сгубил его все тот же "Сионский вестник", который он стал выпускать после некоторого перерыва. Журнал был фактически освобожден от цензуры, ибо министром народного просвещения стал друг Лобзина, князь Голицын. Он вроде бы читал журнал и делал замечания, а на деле редактор публиковал на страницах издания то, что считал нужным. Тогда-то и посыпались обвинения в богохульстве, отрицании Священного Писания, распространении кощунственных учений. Духовная братия, заботившаяся о высокой нравственности общества, в конце концов добилась своего, замучив редактора доносами и жалобами. Цензурирование "Вестника" передали редактору Петербургской духовной семинарии Иннокентию, и журнал пришлось закрыть. Но враги Лобзина на этом не успокоились, и вскоре литератор и переводчик отправился в ссылку, где и умер через четыре года. Любопытно, что даже в Сибири он продолжал читать и даже изучал математику. Впрочем, давно известно, что образование для русского человека одна беда: с умом и талантом лучше рождаться где-нибудь в другом месте. Это был портрет нашего сегодняшнего героя Александра Лобзина. Вот таким вот видится он сегодня. Ну, вот так смелыми мазками написано. Одобрил бы Александр Федорович Лобзин. Тут ведь что нужно иметь в виду: он сам был человеком многообразно одаренным и уже в ссылке под конец его жизни, вот в Сингилее и в Симбирске изучал высшую математику, которая уже тогда ему на склоне лет, ему уже было под шестьдесят крепко, он был очень болен, это ему никак пригодиться не могло. Он был любознателен ненасытно. Самообразование, самосовершенствование. Но среди всех его дарований не было ничего, что влекло бы его к живописи. Он был драматург, он был философ, "филозоф", как тогда выражались. Он был историк, литературовед, сочинитель очень бойкий, экспромты писал поэтические. Вообще его литературное наследие огромно. Ну, там не все равноценно, конечно. Много вещей таких на злобу дня, сиюминутных, устаревших давно. Но вот интересно, при таких дарованиях ничего, что связано с живописью, не было. А тем не менее он был покровителем художников, душой многочисленных художественных салонов и человеком, о которых все художники, его современники говорили с придыханием, восторгом и благодарностью. Как так случилось? Ну, его путь был сложным. Он попал как бы по чиновничьей линии в Академию художеств на службу. Но он был в этом смысле идеальным чиновником-патроном. Он никому ничего не навязывал, он не говорил, как следует писать, а все усилия сосредоточил на том, чтобы улучшить содержание художников, выбивать большие пансионы, ну, гранты, по-современному говоря, чтобы улучшался быт художников, квартиры, которые они снимают, были бы все лучше. И он очень был чувствителен к поиску новых дарований. И кроме того, он сумел создать такой вот микроклимат, своеобразную атмосферу в Академии, при которой старые признанные мэтры Рокотов, Левицкий, они не соперничали с юными дарованиями, ну скажем, с Боровиковским, а наоборот, стремились их как-то вытащить на свой уровень, импротежировать и быть подлинными их наставниками. А известны ли фамилии, вот кроме Боровиковского, кого еще из молодых художников, там, скульпторов он вытащил? Он покровительствовал Венецианову, он очень переписывался обширно с Левицким и заказывал ему портреты. Э, практически ведь в российском, э, художественном творчестве не было тогда ни одного крупного имени, которое не было бы связано с братством вольных каменщиков. Все великие портретисты: Боровиковский, Левицкий, Рокотов, - они были масонами. Основатель жанровой живописи Венецианов Алексей Гаврилович, он тоже был масоном. Карл Иванович Брюллов, который считался по тем временам революционером русского изобразительного искусства, он впервые в знаменитой картине "Последний день Помпеи" изобразил падающие статуи, передал движение. До этого это была только статика. Он тоже был масон. То есть у Лобзина был широкий, так сказать, фронт работ, было большое поле для попечительской его деятельности. Но он же этим не ограничивался. Он же- А кстати говоря, все эти художники входили в его ложу, ложу умирающего сфинкса? Не все, но подавляющее большинство, даже те, которые поначалу входили в иные ложи. Он же тоже вступил в другую ложу, Петра и добродетели. Он вступил- В какую ложу, кстати? Петра и добродетели, да. А, Петра и добродетели. А кстати, что привело его к масонству? А вот Шварц, я тоже читала о том, что Шварц огромное влияние на него оказал. Громадное. Он был его наставником и учителем. И после кончины Шварца безвременной, он же умер совсем молодым, Шварц. Мы, кстати, делали о нем передачу. Да, да. Все желающие могут обратиться к архиву. Так вот, Лобзин всегда о Шварце отзывался с исключительным пиететом. Вообще он был человек язвительный и острый на язык, и редко кого жаловал. Но как раз вот о Шварце говорил с исключительным всегда почтением. Шварц его сделал своим слушателем. Лобзин же был человек уникальный. В четырнадцать лет он уже первое опубликовал сочинение, в шестнадцать он был слушателем университета и был практически вместе со Шварцем переводчиком сложнейших мистических трудов западноевропейских философов. Ну да, как, ну и как известно, в двадцать один год он написал вот эту оду на прибытие в Москву из путешествия в Тавриду императрицы Екатерины Второй. Это тоже само по себе такой некий литературный подвиг, но это такая казенная заказная литература, которой в двадцатом веке множество образцов. Я думаю, многие догадались. Множество образцов. По названию. Но перевод мистики требует совершенно иных качеств. Во-первых, глубина познания в иностранных языках. Подождите, подождите, подождите. Мистика. Потому что, понимаете, вот все же люди понимают по-своему слово мистика. Что такое мистика как течение? Вот объясните нам. Ну, слово мистика, вы правы совершенно, у него много значений. И есть такие обывательские расхожие представления, которые с подлинным смыслом слова имеют мало общего. Как, например, вот сейчас мы говорим слово кандидат, а слово кандидат означает в оригинале невинный, да? Но мы- Как-то далеко от нынешнего смысла. Едва ли мы пойдем к кандидату медицинских наук, который абсолютно невинен в своей специальности. Многие слова утратили первоначальный смысл. Слово "мистикой" по-гречески означает "с закрытыми глазами". Два телесных глаза- Широко закрытыми глазами. Следует закрыть, тогда открывается третий, да? То есть мистик - это постижение третьим глазом, так сказать. В христианстве это называется прозрение Ачес, или нечаянная радость, у индийцев третий глаз, у буддистов сатори - внезапное озарение. Вот мистика - это способность человека воспринимать действительность во всей ее полноте не только интеллектуальным, но и интуитивным путем. И тогда три источника, а три - священное число в индоевропейской эзотерике, три источника создают всю к- полноту бытия. Европейские мистики, голландские, немецкие, французские, в меньшей степени английские, они, в общем, на эту тему-то и писали. Они писали о, так сказать, посрамлении разума, о возвышении интуиции. Но чтобы переводить такие сочинения, помимо знания иностранных языков, он блестяще владел немецким, французским и латынью, Лобзин, следовало еще иметь очень такие глубокие, основательные познания в философии, в теологии, в религии. И всем этим Лобзин обладал. Он разработал такое свое, ну, наполовину оригинальное, наполовину переведенное из Якоба Бёме, немецкого мистика, учение о благодати. Было у него такое. Он очень любил выражение такое Дюрхбюрх дер Гнаде, в духе любимых его немецких философов. Прибой благодати, прибой благодати, да, не просто какой-нибудь там дождик, да, а прибой большими волнами. И именно в этом ключе он рассматривал, вот, бытие христианской души, как он писал. Одно из его центральных сочинений, по-настоящему центральных в его необозримом наследии, нужно его выделить, это такая вот статья, эссе, которое называется "Облако над шатром откровения или размышления о том, о чем дерзкая философия и подумать не смеет". То есть о том способе постижения действительности, который никакая философия, ну, то есть умствование, да, рациональный способ познания действительности не может и помыслить, ибо это будет неэффективно. Вот я призываю вас осмыслить название этой его статьи, чтобы понять строй его мыслей и направление его дум. То есть, ну, мистицизм в то время понимался как вот именно прозрение. Да, как такое своего рода прозрение, как именно пробуждение. Множество терминов на разных языках означали одно и то же. И книги, которые он переводил, книги мистиков, они стали довольно популярны в Москве. Не то слово. Они стали фантастически популярными. Именно это обусловило и зависть к нему, и к нему, и ненависть. Почему, кстати, почему это течение так популярно стало? Почему оно стало популярно? Да. А видите ли, начинался уже кризис церковных институтов, и католицизм начинал, так сказать, подзагнивать. Ну и православие было в глубоком кризисе. И через сто лет это обнаружилось полностью. Поэтому люди от простых крестьян, солдат и до высшего дворянства, они разочаровывались в традиционных церковных институтах. Вот, например, мистики лобзинского кружка и прежде всего он сам, как их призванный духовный лидер, они ведь были врагами, как они говорили, мерзости афейской, ну, то есть атеистической. Они были врагами неверия, выступали в этом смысле против Вольтера и его язвительных нападок на религию. Они веру защищали, но против церковной обрядности, против церковного ритуализма, против тех вещей, которые они называли пережитками поганскими, языческими, против веры в мощи или в мощи, как правильно, в всякие ладанки, в кресты нательные, культ икон, реликвий. Вот против этого они категорически возражали. Обрядовая сторона православия вызывала у них насмешки и протест, а они делали акцент на внутреннем, на духовном. Вот чтобы очистить, как они говорили, истинную веру от скорлупы, от шелухи, вот этих внешних обрядовых наслоений. Вот так шла их мысль. Поэтому церковные институции им мешали, они видели в них ненужного и, в общем-то, докучливого посредника. Они хотели к Богу пробиваться самостоятельно. Это то, что протоиерей Флоровский, один из историков Русской церкви и масонства, в частности, назвал внецерковная религиозность. Ну, естественно, у церкви это вызывало колоссальную оппозицию и ненависть. А скажите, только ли масоны занимались мистикой? Нет, конечно, нет. Но видите ли, какая штука. Тогда ведь весь цвет дворянства и даже какая-то лучшая часть купечества была в масонство вовлечена. Масонство тогда ведь было не общественной организацией, как мы сейчас его воспринимаем, а это был такой вот интеллектуальное поветрие. Не быть масоном означало быть человеком устаревшим, вот таким вот то ли недорослем, то ли там господином Простаковым. Или можно было не быть масоном тогда принадлежать такой протославянофильской партии, как Кикин, Шишков, как Платов, Аракчеев, то есть любители всей этой русской старины, кокошников, лаптей и такая принципиальная- Палаток и матрёшек. Да, да, да, да. Принципиальная антизападная позиция во всем. Но эта партия была очень немногочисленна, а так все умственные интеллектуальные увлечения масонства разделялись практически всем обществом. И в этом смысле мистицизм не было исключением. А можно ли проследить влияние мистики вот в картинах или в скульптурах учеников художе-- Академии художеств того времени? Я думаю, да. Но, видите ли, не мистических сюжетов, как мы стали бы искать там какие-нибудь там сумерки, вампиры, видения. Нет, в этом смысле такой бытовой обывательской мистики там не было, но там было другое. Так мы не говорим про бытовую мистику. Нет, мы говорим как раз вот про такое вот рафинированное интеллектуальное мировоззрение. Для художников-масонов, вот мы их упоминали, для них важно было вернуться к реализму, во-первых, в произведениях, потому что церковный канон, который тогда господствовал, он от реализма, как мы знаем, весьма далек. Это очень условная такая, да, живописная школа. Они хотели пробиться к реализму, к человеческой душе. Для них мистика означала открыть человеческую душу, скажем, в портрете. Глаза - зеркало души. Поэтому тогда глаза стали выписывать на портретах с таким особым тщанием. Как ядовито писал князь Вяземский, человек исключительно язвительный: "Глазам уделялось даже большее внимание, чем жемчугам и кружевам". Вот через глаза, как зеркало, они хотели заглянуть в душу портретируемых. Там, конечно, были и атрибуты чисто масонские, скажем, угольники, циркули на столах у вельмож, у князей, у архитекторов, там, Куракина, Кокоринова и других героев портретов. Но это уже влияние масонской идеологии. Да. Я имею в виду, что мистицизм все-таки это не всегда пересекающиеся понятия. Нет, ну мы же говорим сейчас о влиянии. Да. Но вот прежде всего, это был такой, если хотите, иконоборческий бунт. Это был бунт против условного такого, совершенно уходящего в некие абстракции, в некий набор абстрактных приемов, набора средств канонизированной иконописи, возвращение к живой человеческой душе. То, что в Европе произошло в эпоху Ренессанса, но Россия опаздывает, как известно, на известное время, так писал Чаадаев, во всяком случае. И вот в России именно это тогда и случилось. То есть возвращение к человеческой душе. Для них мистика была, прежде всего, возможность разглядеть не стандартизированное иконописное изображение ни о ком, а конкретного человека с его живой, мятущейся, порой неуспокоенной душой рассмотреть через портрет и прежде всего через глаза. А иконы писали эти художники? Нет, я думаю, нет. Им не заказывали. Видите ли, иконы же это было- Занимались светским художеством. Да, да, светскими, конечно, подчеркнуто светскими. Иконопись была монополизирована с давних времен церковью, и она никому эту монополию не собиралась уступать. Но, собственно, насколько мне известно, и претензий не было никогда у этих художников на написание каких-то икон или фресок. Правда, они принимали участие в росписи определенных церквей. Например, Левицкий расписывал Андреевскую знаменитую великолепную церковь в Киеве. Вот такого рода заказы они выполняли, но именно с точки зрения светской живописи. А сохранилась эта роспись? Сохранилась эта- Да, да, сохранились. Вот как говорил Поняковский: "Поезжайте в Киев и спросите". Вам каждый укажет, разумеется, Андреевскую церковь. Шедевр, безусловно, шедевр зодчества. И там внутри великолепно сохранилась роспись Левицкого. А в каких годах Лобзин возглавлял Академию художеств? Он ее не возглавлял в собственном смысле этого слова. Он был конферен-секретарь или президент, но там был- Когда слышишь слово президент, сразу хочется сказать, что это глава чего-нибудь. Ну, вы правильно рассуждаете, да. Президент — пред сидящий, да, по-русски председатель. Но тогда, как это ни странно, в такое царское абсолютистское время Коллегиальность правления была гораздо больше, чем в некоторые нынешние просвещенные времена. Поэтому он не мог, например, единолично принять некоторые решения. Это коллегия, коллегия, состоявшая, кстати, из профессиональных живописцев, вот она принимала решения такого рода. А он был скорее, я бы сказал, главным администратором, он был главным администратором. Так в каких это годах было? Вот он вступил в эту должность в восемьсот втором году, и тогда же он организовал ложу свою знаменитую "Умирающий сфинкс", куда- Это при Павле. Ну, уже после его смерти. При Павле невозможно было основание никаких лож. Павел, Павел был убит в восемьсот первом, в восемьсот втором он возглавил. Он и при Павле, кстати, не скучал. Он же был официальным историографом Мальтийского ордена, писал историю его. А, кстати говоря, тот факт, что он написал ту самую историю ордена Святого Иоанна Иерусалимского, которая так понравилась Павлу, понятно почему. Это он как-то созна-- ну, он специально это сделал, зная о том, что Павел увлекается Мальтийским орденом? Ну, это риторический вопрос. Разумеется, Лобзин был человек очень расчетливый и очень во многом такой лукавый царедворец. Конечно, он прекрасно все знал. Вообще все, что он делал, он делал абсолютно осознанно. Он был человеком расчетливым, хотя это не мешало ему увлекаться и заходить в своих мистических порывах бог знает как далеко. И в ссылку его отправили в каком? Это подождите. Вот давайте сначала про павловский период. Он ведь как написал эту историю ордена Святого Иоанна Иерусалимского, он наполовину перевел французское сочинение некоего там Обэфа, Вертод Обэф, так зовут этого человека, а наполовину он придумал сам. То есть он был большой мистификатор, говоря по-современному, этим он очень привлекал художников. Некоторые пеняли ему за это, не художники. Художники, как известно- Люди творческие. Очень, да。 И они с трудом истину от вымысла отличают。 А вот Новиков Николай Иванович, который почитался как бы дядюшкой его таким, да, духовным, а тот подписывался "Племянник" в переписке, так вот, Новиков ему очень за это пенял. Новиков был человек исключительного правдолюбия, у него же псевдоним масонский был Правдолюбов. Он таких вещей не терпел, но для Лобзина это было очень легко. Он мистифицировал окружающих и в этом смысле предвосхитил постмодернизм. Он выдумывал некоторые факты, концепции вокруг них, критику на них. И вот он жил в этой атмосфере, купался в атмосфере литературного вымысла, который сам создавал. То есть возглавил он Академию художеств, хочу закончить эту тему, с тысяча восемьсот второго, в тысяча восемьсот втором году и вплоть до какого года он там работал? Ну, практически до своей, да, до своей ссылки в восемьсот двадцать втором году, когда его сослали, да. Немало, двадцать лет. Двадцать лет, да. Он огромный вклад внес и в администрирование, и, я бы сказал так, в формирование духовного климата в Петербурге и вообще во всей России. В ссылку же он тоже был отправлен по смешному совершенно поводу. Он выступил против, единственный раз в жизни, против коллегии, которая предлагала царских любимцев сделать академиками живописи. А он сказал: "Почему?" А они: "Потому что близки к государю". Тогда сказал он: "Почему не сделать его кучера Илью, чью спину государь созерцает уже в течение двадцати пяти лет?" И за этот, значит, смелый афоризм он и был сослан. Да, я просто хотела сейчас перейти к нашей следующей пленочке. Мы, у нас в каждой передаче есть здание-герой, и сегодня мы попросили нашего питерского корреспондента выйти на улицу и спросить, что же знают сегодняшние жители Петербурга и гости Северной столицы о Академии художеств, об этом здании. И вот что у нас получилось. [фоновая музыка] Встретить у Академии художеств кого-то, кто никак не связан с этим зданием, оказалось проблемой. Мимо шли или студенты, или преподаватели, зато почти всем нашлось что сказать про альма-матер. Художник Ольга, например, в стенах Академии встретила свою судьбу. Наглядное доказательство чему двухлетний Андрюша шагал рядом. Академия? Ой, это слишком много в этом слове для меня лично. Ксения сегодня проспала, а потому на лекцию бежала вприпрыжку. Первое, что приходит в ее голову при упоминании Академии, это, как ни странно, императрица, в связях которой с этим учебным учреждением нет ничего странного. Мне всегда приходит на ум Екатерина, которая не могла пройти по коридорам в своем большом платье. Что касается символики на фасадах, Ксения обращала на нее внимание, но о смыслах и значениях никогда не задумывалась, поэтому девушка начала рассуждать вслух. Я всегда смотрела и всегда замечала только там циркуль с угольником и думала, наверное, это архитектура или он как архитектор себе краски с кистями из палитры, живопись как символы какие-то искусства, может. Другой студент имя свое назвать постеснялся, оказался силен в теории, чем сходу и поделился. Я просто знаю, как они называются. Это метопы. Те, что с полосочками, это триглифы, между ними метопы. Шамиль, увидев микрофон Эха Москвы, сразу заподозрил неладное. Молодой человек слушает программу "Братья" и догадался, что знаки могут быть связаны с масонами. Однако серьезно к этой версии Шамиль призвал не относиться. Ну я в принципе считаю, что, скорее всего, это случайность, потому что видеть знаки масонства везде это уже немного перебор, потому что все-таки, когда строилась Академия, не было такого явного наклона именно в сторону масонства. Артем, турист из Краснодара, до масонов в своих догадках не дошел, но, по его мнению, любая символика априори связана с магией. Вообще символика, она сама по себе несет, наверное, какой-то заряд эмоций или магии, если так рассматривать это, потому что просто так символы ни на что не наносятся. Но если веришь во что-то, соответственно, оно тебе и будет помогать. Олег преподает, но не в Академии, потому начал он с того, что про знаки на фасаде не знает ничего. Но неожиданно Олега озарило. Как это звезда, треугольники? Может быть, я плохо вижу, но я знаю, что есть такой масонский знак, там треугольники, какие-то лучи расходящиеся. У меня вот это ассоциируется, но я не думаю, что это строилось, вот именно такие акценты ставили на треугольнике. Супруг Надежды Леонидовны когда-то возглавлял Союз художников. Она сама сегодня позирует студентам. Про оформление фасадов женщина распространяться не стала, зато поделилась чувствами, которые будит в ней здание Академии. Ну я хожу, и всегда на меня наливается искусство, скульптура. Из событий, связанных с Академией художеств, чаще всего вспоминали так называемый бунт четырнадцати. Напомню, протест дал начало товариществу передвижников. Впрочем, большинство любит Академию не за ее историю и уж тем более не за лепнину на фасадах. Самое главное, как сказал наш слушатель Шамиль, это то, что Академию основали. Все остальное, в общем, второстепенно. [фоновая музыка]Ну что, это была Питерская улица. Вот, вот что знают у нас сейчас про это здание. Не так плохо, не так плохо. Тут какую штуку надо учесть? Умирающий Сфинкс - это ведь, ну, вещь не столько живописная, название его ложи, сколько такое познавательное, познавательное. Сфинкс от чего умирает? Сфинкс умирает, как только человек находит верный ответ на его загадки. Так что задача была Сфинкса умертвить, то есть вырвать у мироздания все его тайны, познать все то, что в мире скрыто. То есть это, ну, не собственно живописная задача, эта задача как бы более такая философская, да, онтологическая, познавательная. Но любопытно, что сделал он своим средоточием и фокусом, ну, скажем, не Академию наук и не университет, как мы бы сейчас сочли логичным, а именно Академию художеств. И тогда вот в Академии художеств концентрировались и пластические искусства, и очень отвлеченное умствование, вот этот мистицизм и философия познавательная. А вот вы говорили о том, что задачей мистицизма было то, что чтобы, как бы, человек не столько разумом, сколько интуицией начинал познавать мир. Но, в общем, эта задача так и не была осуществлена. Если посмотреть на сегодняшний мир, то значение разума, оно гипертрофировано по сравнению с интуицией. Это очень верно сказано. Я полностью с этим согласен. Ну, видите ли, во-первых, эта задача никогда не может быть вполне разрешена. Это ведь задача на все времена. Вопрос о том, как, ну, скажем, как говорит каббала, основа масонского мировоззрения, как гармонизировать три аспекта познания: интеллектуальный, эмоциональный и интуитивный. Ну хотя бы гармонизировать, если уж не создать равносторонний треугольник. В современном мире чудовищная дисгармония и, разумеется, интеллектуальный способ подавил все остальные. Это замечалось уже тогда. Век рационализма, век вот этого интеллектуального просвещения. Как раз Лобзин, он же резко возражал энциклопедистам, просветителям, при том, что переводил их труды, кстати, вот подлинный плюрализм, он именно хотел восстановить в правах вот эмоциональную сферу и особенно интуитивную. Ну, преуспел в чем-то, но сам ход вещей, вот прогресс как таковой, в основном технологический, он, конечно, был против него, но Лобзин героически в этом смысле противостоял такому техницизму и механистическому пониманию познания. А вот еще один такой интересный сюжет из его жизни. Собственно, механизм, с помощью которого он противостоял против засилья разума, — это "Сионский вестник". Правильно? Журнал он издавал, да. Он его издавал дважды. Он, значит, сначала его издавал с шестого по седьмой год, а потом с шестнадцатого по восемнадцатый, с большим перерывом. Нелегкая судьба у журнала была. Нелегкая, нет. Никто не говорил, что будет легко. Но ведь он учился на примере своего дядюшки духовного Николая Ивановича Новикова. Судьба его книгоиздательского предприятия была вообще ужасной. В этом плане... Ну, более плодотворной, я бы сказала. Наверное. Нет, ну он был гений. Новиков был гений книгоиздательства. Лобзин — нет. Он был ловкий журналист и удачливый издатель. Кстати говоря, писал в основном под псевдонимом. О, псевдонимы он выбирал совершенно изумительные. Первый псевдоним его был буквы УМ - ученик мудрости. У! Ум, да. Ум, ученик мудрости. Уже он виден, какой он скромняга, да, и какого он, так сказать, невысокого о себе мнения. Потом он избрал еще более дивный псевдоним, посланный Богом, Метаномов Мисаилов. О, боже! Ну и наконец, вершиной его такого самовозвеличения, витийственного такого его красноречия был псевдоним Угроз Святогостоков. И под этим псевдонимом он писал. Все знали, конечно, кто скрывается под этим псевдонимом, но этому милому Святогостокову, как дети Деду Морозу, писали люди со всей России. И он, кстати, собирал немалые филантропические пожертвования. Ни копейки не присвоил, заметьте. А куда он их направлял? По нынешним временам дико звучит. Направлял вот все на филантропические нужды, на госпитали, да, на приюты сирых и убогих. То есть он в этом смысле евангельскую заповедь полностью выполнял. Чем он так воодушевлял людей в своих произведениях? Он очень интересно писал. Он был вообще, на самом деле, я думаю, по призванию, вот если так давать дефиниции, я бы его определил как духовного писателя. Он в гораздо большей степени был духовным писателем, чем философом в собственном смысле. Ну, наверное, он был и администратором хорошим. Он умел излагать достаточно сложные теологические построения простым и всем понятным языком. Ну, не совсем уж прямо там до кучеров доходить, но, во всяком случае, любому грамотному человеку той эпохи он умел растолковывать простые истины. Часто прибегал к притчам, истинно в евангельском духе, иной раз - нет. И вот на- Есть какие-нибудь известные такие знаменитые его притчи, которые дошли до наших времен? Ну, вот он, например, так писал о том, что в Свято-- Священное Писание есть учитель наш, но это я цитирую близко к тексту, поэтому если я там что перевру, прошу меня великодушно извинить. Но этот учитель Святого Писания есть учитель безмолвствующий, и текст хранит священное молчание. Здесь он цитировал на латыни блаженного Августина де вине силенцио. То есть мы-то у текста спрашиваем, а текст-то молчит. А как нам получить ответ? Живой-то учитель ну хоть как тогда ответит, даже подзатыльник и это будет ответ. А вот тут как быть? И здесь, говорил он, вот роль интуиции, интуитивного истолкования Писания гораздо важнее, чем роль всякого рода посредников. Это он, конечно, прямо намекал на церковь, да, и на разные казенные толкования, которым он был враг. Вот эта интуиция поможет нам понять истинный, скрытый, сокровенный смысл Писания. Вот это вот классический образчик его рассуждений. Очень многих людей он на этот путь подвинул.А вот если говорить о судьбе журнала "Сионский вестник", то почему его закрывали? У Лобзина были могущественные враги. Во-первых, люди не переносят чужого успеха, это давно известно. А он был успешным человеком. И кроме того, была и оппозиция, ну, принципиальная, что ли. Главным рупором этой оппозиции было, конечно, реакционное духовенство и быстро выдвинувшийся в лидеры этого течения такой некий Фотий, архимандрит Фотий, в миру Спасский. Это был, как писали современники, безжалостный ханжа, вертлявый монах, растлитель душ, как только его ни называли. Но о нем отдельный разговор. Хотя он никакого отношения, разумеется, к масонству не имел. За тем исключением, что он был главный гонитель масонов. Вот Фотий, он писал всякие подметные листки, он поднимал разные антимасонские волны. Сам он был человеком едва ли психически здоровым. Кстати, дважды проходил психическое освидетельствование. А как же он так продвинулся-то? А такие и требовались. Нам разумные-то не надобны, говорил один из его тогдашних коллег. Нам надобны верные. Он был верен. А разум-то, он только вредит с точки зрения тех, кто тогда в партии Фотия состоял. Они тоже считают, что разум вредит [смеется]. Да. В этом они сошлись с мистиками. В этом они сходились, да. Кстати, гораздо больше, чем, может быть, вы думаете, уважаемые слушатели. Например, Фотий дружил с покровителем Лобзина Голицыным. Голицын же был всесильный министр просвещения и фаворит Александра. О нем мы тоже делали передачу как раз на прошлой неделе. Да. Вот Голицын-то, он же оказывал чрезвычайные Лобзину услуги. Фотий писал льстивые письма Голицыну, а сам за спиной интриговал. Негодяй был полный. Но у Фотия в-- была известная репутация. Он был человеком, ну, такого образа жизни, который тогда уже никто не вел. Он носил вериги, соблюдал строжайший пост, всякие подвиги аскетизма. Не мылся, разумеется, никогда. И аромат святости отчетливо ощущался. Он завоевывал этими своими подвигами аскетическими расположение многих вельмож. Ну, например, вот графиня Орлова-Чесменская, которой Пушкин написал язвительную эпиграмму: "Благочестивая жена душою Богу предана, а грешною плотью архимандриту Фотию". Ну, я уж не знаю, было ли там то, на что намекал Александр Сергеевич, но, во всяком случае, денег немерено, немерено получил Фотий от княгини, от графини, пардон. И Фотий, он устраивал такие, я бы сказал, публичные акции, перформансы, вот говоря- Пиар-акции по нашему. Говоря милым вам современным языком. Черный пиар. Да, черный и весьма весьма эффективный. Он мог в одной рубахе среди ночи, пере-- перелезая через две ограды, прибежать к настоятелю лавры архимандриту Иннокентию и сказать, что вот масоны в виде бесов окружили его келью. Ну, был пост. После этого Иннокентий его отправлял в психиатрическую лечебницу. В общем, да. По требованию, значит, общественности никаких, разумеется, ни бесов, ни масонов не оказывалось, понятное дело. Он, ему бесы везде мерещились. Он называл того же Лобзина, он называл пророк сатанин. Ну, не жалел как бы эпитетов. И надо сказать, это находило определенные отклики в сердцах и в умах. Александр же был человек не твердый ни в каком убеждении. Александр I. Александр I, да, царь. И какое настроение было господствующим в тот или иной день, так, в общем-то, он и повелевал. И поэтому иной раз в фаворе был Голицын с масонами, а иной раз и Фотий с его мракобесами. С Иннокентием. Да. В этом смысле Лобзин был, ну, заложником этих обстоятельств, поскольку "Сионский вестник" был журналом исключительной популярности. Ни одно издание после Новиковских не пользовалось в России такой популярностью. А какой был тираж так приблизительно, если вспомните? До трех тысяч. Это тогда гигантская цифра. Кстати, и сейчас немалая, да, в нынешние просвещенные времена. Назовите-ка мне журнал с таким тиражом. Ну, вот при советской власти, разумеется, тиражи были куда как больше, да, но сейчас это вещь редкая. До трех тысяч. Выписывали его не только в Питере, в Москве, в двух столицах, но и по всей России. А кто, кстати, работал с ним, с Лобзиным в этом журнале? Кто журналистами его был? Его корреспондентами и журналистами были Новиков и Гамалея. Ну, они, разумеется, под псевдонимами, они же были в опале. Писал ему Херасков, виднейший поэт той эпохи. Очень много писал он сам. Он привлекал на самом деле всех. Каждый, кто мог хоть что-нибудь внести, он в этом смысле был человеком в высшей степени плюралистичным. Он не платил гонораров принципиально и себе ничего не брал. И, в общем-то, в первых выпусках журнала с шестого по седьмой год это было чисто филантропическое предприятие. С шестнадцатого по семнадцатый, когда его дела уже немножко пошатнулись материальные, он жил на эти средства, но никак этим не злоупотреблял. Штука в том, что он, он ведь писал, в отличие от Новикова, исключительно на одну и ту же тему религиозно-нравственную. Но вот такая была потребность в обществе в то время, такой был голод на такого рода материалы, что его читали и не уставали читать. Все эти его эпистолы, угроза святовостокова, все эти его рассуждения духовные уже просто как Лобзина, все его увещевания, он очень любил жанр увещеваний, и все это находило отклик. И, в общем, если бы журнал его затях, никакой ненависти от врагов бы не было. Стало быть, это был критерий успешности. А теперь давайте про ссылку немножечко поговорим, потому что в двадцать втором, да, в двадцать втором году его отправили в ссылку. В двадцать втором году, в двадцать пятом он помер. Ну, видите ли, во-первых, он все-таки слишком долго был на посту, надо тоже это признать за такой- Ну не в ссылку же за это. Ну, может быть, и не в ссылку, смотря каковы нравы. Засиделся. Он засиделся явно в кресле. Засиделся. Засиделся. И во всяком случае, кресло ему следовало бы освободить. Он уже стал в каком-то смысле тормозом тех новых тенденций, которые начинались. Кроме того, Александр под конец своего царствования стал человеком уже абсолютно иным. Это уже не был тот романтично настроенный юноша. Ничего от либеральных воззрений не осталось. Он все чаще прислушивался то к Аракчееву, фельдфебелю, то к Фотию, мракобесу и обскуранту. А вот он прям прямой выход на императора имел или все-таки через Иннокентия это как-то происходило? Фотий? Да. Нет, через Голицына, как это ни странно. Через Голицына? Через Голицына. А как так они сошлись? Они сошлись на почве лести, до которой Голицын был падок, как многие царедворцы, а Фотий весьма в этом смысле был- Умел. Да, был весьма прилежен. И Голицын был искренне убежден, что они с Фотием делают одно и то же дело. Но удивительно, ведь Голицын же наверняка не испытывал никаких иллюзий по поводу Фотия, который, в общем, вполне здоровым человеком был. Испытывал. Испытывал? Да, как это ни странно. То есть он обманывался. Дело в том, что, во-первых, никто не отменял слов Александра Сергеевича: "Обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад". И люди очень часто выдают желаемое за действительное. Даже такие неглупые люди, как Голицын. Кроме того- Какое общее дело они делали по его? Искореняли неверие, искореняли неверие, насаждали благочестие, просвещение рука об руку с благочестием, чтобы, не дай Бог, не было соблазна просвещение делать светским, а религиозное воспитание делать отдельным. Потом, в конце концов, все цивилизованные страны к этому и пришли. Но- А почему так странно? Что это за метаморфоза такая в Голицыне произошла? Человек, который покровительствовал Лобзину так долго, который наверняка читал его журналы и его книги, и человек, который интересовался там и мистицизмом тем же, да? Потом вдруг совершенно в противоположную сторону его. Голицын? Да. Ну нет, Голицын, как вам сказать, он не предавал идеалов, да, и он не изменял принципам масонским. То есть как это синтезировалось в нем? Ну, люди ведь разные, люди ведь очень как бы многообразно сплетены. Это только в романах соцреализма есть злодеи и праведники, а в людях очень много- Еще в романе Чернышевского "Что делать?" Переплетено. Ну, я это не обсуждаю, шедевры я не обсуждаю. А люди реальные, да, из плоти и крови, они вот состоят из таких полутонов и состоят из очень разных, порой взаимоисключающих качеств. И Голицын не был исключением. Потом, чем больше человек, тем больше тень от него, говорили древние. Голицын был человек незаурядный, и тень от него была изрядная. Так что что ж тут удивительного? При Александре творились многие дивные и невероятные дела. Например, польский аристократ Грабянка издавал журнал "Народ Божий" и организовал практически, ну, новое направление, почти секту "Божий народ или новый Израиль", и себя провозгласил едва ли не Мессией, будучи польским аристократом. И за ним многие пошли. Умонастроение было такое. Все было нестойким, все было шатким, никто ни в чем не был тверд. После триумфа в двенадцатом году ожидали консолидации общества, а произошло ведь ровно противоположное. Часть офицерства, опоры трона, они ведь пошли по пути радикализации. Другие ударились вот в этот самый мистицизм, а третьи стали говорить о том, что до каких пор Россия будет пытаться вот как бы усидеть на двух стульях. Давайте мы определим: мы Европа или мы Азия. И к Александру, как ни странно, царю царей, да, который основатель Священного союза и покоритель Наполеона, к нему стали предъявлять претензии люди, в чьей лояльности он и не думал сомневаться. И это только добавило ему сомнений, это добавило ему слез. Он очень любил плакать по любому поводу, не упускал возможности прослезиться. И он еще более стал человеком неуверенным, таким вот хлипким, как писал о нем Герцен, и душевно неуравновешенным. Поэтому вот эти вот мутания, метания, да, они не должны совершенно нас удивлять. Это отражение некоторое такой вот душевной бури, которая царила в душе и в сознании государя. Ну, в общем, если так подытожить, победил Фотий? Нет, нет. Фотий не победил. Фотий был отставлен еще при Александре. Потом он при Николае сделал попытку некоего реванша, но, а, Николай Павлович был человеком совершенно другого духа. Во-первых, он не любил витийства, а Фотий писал исключительно витиеватым языком. Невозможно было даже сторонникам его понять иной раз. Кроме того, Фотий был человеком лукавым и криводушным. Он обо всех в лицо говорил в превосходных степенях, всех хвалил, сыпал эпитетами, а за глаза писал подметные письма с самыми гнусными обвинениями, где обвинял чуть ли не в том, что это прямые адепты сатаны. И то-- а тогда это вообще не было смешно. И Николай, когда это понял, получив несколько посланий Фотия, он его удалил, и тот помер, ну, в общем, такой в почетной ссылке в одном из монастырей, в Юрьевском монастыре, который он на средства графини Орловой для себя же и восстановил. Но о былом влиянии уже и речи не было. Голицын был тоже отправлен в ссылку. При Николае наступили абсолютно иные времена. Но вот к концу Александрова царствования, если кто и победил, то это не Лобзин-мистик и не Голицын-масон министр, и не Фотий-мракобес монах, а Аракчеев. Солдафон и тупица, говоривший о себя преданный безлестьем. Победила лакейская преданность, а не какая иная черта. А вот, кстати, в Академии художеств какие изменения последовали после ссылки Лобзина? И последовали ли? Хотелось бы сказать, что все рухнуло, все пошло в запустение, но ничего похожего. Нет, продолжалась там вполне нормальная жизнь. Дело в том, что задел чисто художественный, живописный был сделан превосходный. Уже была создана школа русских ваятелей и архитекторов. Архитекторов, может быть, более всего. Кстати говоря, вот, на протяжении всего нашего цикла про масонов в передаче "Братья" мы рассказываем о зданиях, в которых воплощены масонские какие-то воззвания, символы. И во многом в этом участие принимали те самые выпускники Академии художеств. Еще и как принимали, конечно. Но как же без них невозможно было бы, как говорили сами масоны, украшение империи Российской. Это же были люди, которые были одарены всеми художественными дарованиями. А о чем, собственно, трудились они и с масонской точки зрения, и живописной в стенах Академии, об этом говорит главное украшение Академии - циркуль с угольником. Это же мы как-то говорили об этом. Это масонская аллегория познания мира, человеческий ум и божественная премудрость. Вот к этому-то они и стремились, к его синтезу. И, в общем, очень многие в этом преуспели. Русская живопись не заглохла ничуть после даже ухода Лобзина как выдающегося администратора. Искусство продолжалось, и поиски продолжались мистические. И вот уже следующие после Лобзина духовные писатели и философы Одоевский, Бестужев-Марлинский, Аксаков, они очень многое от него взяли. И полемизируя с ним как славянофилы, и идя в его русле, как, условно говоря, западники. Но Лобзин остался такой мощной вехой в истории и российской живописи, не будучи живописцем, и в истории российской мысли, поскольку он был человеком, заложившим основы религиозного российского философствования. А вот мы затрагивали тему вот ложи "Умирающий сфинкс", но ведь в Петербурге, например, можно найти даже изваяние вот этого умирающего сфинкса. Правильно? Есть и сфинксы живые, есть и сфинксы умирающие. Где можно найти в Петербурге умирающих сфинксов? Любой сфинкс умирает, он умирает в той степени, в какой мы, люди, задаем ему вопрос, а он понимает, что мы этот вопрос трактуем правильно и отвечаем на него верно. Если вы имеете в виду умирающий сфинкс в виде умирающего лебедя, такого нет, такого нет. Но умирающий сфинкс есть некая фигура, есть некая аллегория. Сфинксы каменные, которых потом привезли и поставили, их поставили именно возле Академии художеств в память об уже закрытой к тому времени, но очень славной русской интеллектуальной истории ложи умирающего сфинкса. А кто поставил? Ну, поставили уже позже при Александре Втором. Но- Ну, масо-- братья-масоны или ученики? Они при их активном, при их активном содействии. Ведь братья-масоны, чем они были славны и чем они, может быть, отличаются от остальных не менее замечательных граждан? У них развито ощущение преемственности, связи с предыдущими поколениями и не только интеллектуальной благодарности, но вот душевной привязанности к тем своим учителям и тем течениям, на основе которой выросло их собственное мировоззрение. Поэтому, хотя ложа к тому времени уже закончила свое существование, самораспустилась, это часто в масонстве, многие славные прежде ложи, они распускаются. Но память- А в каком, кстати говоря, году это произошло? А с момента ссылки, с момента ссылки Лобзина. То есть он же был вдохновитель и душа этой ложи. И с его, вот в данном случае, с его выбытием в этот провинциальный Сингилей и в замечательный Симбирск, естественно, всякая деятельность прекратилась. Но не погас вот этот огонь, вот эта вот божественная искра, любимый масонский символ, потому что пышным цветом цвели работы библейского общества, о которых стоит рассказать непременно. И библейское общество выпускало массу литературы, в том числе и богословско-мистической. И там шла работа огромная, колоссальная над новым переводом Библии, известной нам сейчас как синодальный. И люди, которые над этим трудились, например, митрополит Филарет, один из величайших людей в истории Русской церкви, эти люди очень многим были обязаны Лобзину. Филарет о Лобзине говорил очень хорошо. Вот то, что в российском православии возобладала все-таки линия не мракобеса и полусумасшедшего Фотия, а умницы, эрудита и прогрессивно мыслящего Филарета Дроздова, в этом, среди прочего, заслуга российских мистиков и Лобзина с его умирающим сфинксом. Филарет тоже состоял в его ложе. То есть ложа-то закрылась, но идеи ее отнюдь не утратили актуальности и деятельность она не прекращалась. Вот эта вот именно искра, любимый масонский символ, эта искра, она шла дальше и воспламеняла новые умы и сердца. А именно к этому они и стремились. А вот в конце жизни уже в ссылке в Симбирске Лобзин в Симбирске оставил после себя что-то? Или он занимался исключительно саморазвитием, там изучал высшую математику и так далее? Он ничем заниматься не мог, поскольку, во-первых, он был очень болен, у него развились нервные болезни и эпилептические припадки, которые безумно донимали и, в общем-то, и свели в могилу. И он тяжко болел. Он лечился, но тогда не было лекарств. Единственное минеральные воды, которые, конечно, не помогали. Поэтому он особенно ничем заняться-то и не мог. Он покровительствовал литераторам тамошним молодым, он там выпускал домашние альбомы для тогдашнего дворянства тоже был некий свет в окне. Он писал в питерские и московские журналы, но уже, конечно, это был не тот Лобзин. И после блестящего столичного сановника, властителя дум, это был такой, ну, провинциальный литератор ссыльный. А литераторы вот в Симбирске которые жили, они вот известны так же широкой общественности? Нет, никто, никого из выдающихся имен, ну как, скажем, там, э, возникший в прежние времена, да, в Саратове Карамзин. Никаких таких имен оттуда не возникло. Из Симбирска потом другой процветет, но отнюдь не литератор. А в общем-то, более Симбирск ничем, кроме этого, на российской карте не заметен. Но вот в двадцатом веке Симбирск и выпускники его гимназии для масонской истории будут исключительно важны, поскольку два выпускника гимназии - Александр Керенский и Владимир Ульянов - оказались людьми, которые держат в руках судьбу страны. Но это дело будущего. Об этом мы обязательно тоже расскажем в наших будущих передачах. Ну вот у нас остается буквально пол-полторы минуты до конца нашей сегодняшней передачи. И давайте подытожим сегодняшнюю тему "Масоны и русское изобразительное искусство". Громадный вклад внесли масоны в развитие российского изобразительного искусства и в смысле портретной живописи, которая только начиналась при них, и жанровой живописи венецианов, и живописи любой иной. И, в общем-то, основы российского изобразительного искусства, которое теперь общепризнанно как жемчужина мировой культуры, начинались тогда. И основы не только живописного мастерства, но и мировоззрения, что исключительно важно. Мировоззренческие основы русских живописцев, скульпторов и ваятелей были заложены масонами, среди которых громадную роль играл не художник и не ваятель Лобзин именно тем, что он формировал у этих юных и не очень юных дарований верный взгляд на жизнь. Он учил их вглядываться в человеческую душу, учил в человеческой душе черпать источник вдохновения. И не забывать, что подлинным источником всякой благодати является Бог, а никакая не человеческая институция, как бы она ни называлась. Ну что, это была передача "Братья", и мы услышимся с вами в след-- в следующий вторник. Доброй ночи. Всего наилучшего. [завершающая музыкальная тема] Это была программа "Братья". Братья, спокойной ночи, братья.
